Василий Шишков – Былое и … (страница 2)
В конце января мама родила нашу младшую сестрёнку. Жизнь, несмотря на смертельные угрозы, продолжалась. В конце зимы и весной, когда линию фронта наши отодвинули далеко на запад, на лицах людей стали появляться редкие улыбки. Я хорошо запомнила весну наступившего года. Ока разливается у нас всегда широко, до изгороди нашего огорода. Мы с бабушкой спустились к окопам, которые рыли около нашего огорода военные строители-узбеки в начале осени. Начался ледоход. Красивое это зрелище, когда Ока широко разливается на километр – полтора от высокого лесистого берега на той стороне до нашей изгороди, до окопов. Под водой и льдом остаются широкие заливные луга и поля, большие и маленькие озёра, вербы, растущие вдоль озёр. Всё водное пространство от берега до берега оказывается покрытым гигантской движущейся массой снега и льда. Всё приходит в движение. Так было всегда – и раньше, и потом, но только не так, как тогда, – весной сорок второго. Тогда на льдинах плыли трупы, трупы наших солдат. Многие с забинтованными головами и руками. Бинты почти на всех трупах были окрашены тёмно-красным, коричневым. Несколько раз видели проплывавшие окровавленные трупы лошадей. На следующий день я спустилась к реке с мамой. Она держала на руках нашу маленькую сестрёнку. Бабушка осталась в доме с остальными детьми. Мы стояли с мамой на пригорке, между окопов, и смотрели на ледоход, я почувствовала её руку на своём плече. Моя мать такая неразговорчивая со своими детьми, вдруг заговорила:
– Я бежала за поездом по шпалам, а в животе у меня эта Люська бултыхалась. Наверно, она, как и я, задыхалась тогда. Как она это выдержала, не знаю. Я бежала и кричала ему вслед. Бежала я, бежала, споткнулась о шпалы и упала, думала, что так и рожу там, на снегу, на рельсах… Состав, за которым я так спешила, так и не остановился. Эшелон проходил мимо – на фронт. В том поезде ехал твой папка. Его из Кирова, из эвакуации, забрали на фронт. Где он сейчас? Последний треугольник от него пришёл откуда-то из-под Воронежа… – Мать замолчала.
Некоторое время мы стояли в тишине, глядя на ледоход, а на льдинах, как и вчера, лежали трупы убитых, забинтованных солдат. Потом мать, всегда такая выдержанная, вдруг заплакала. Я крепилась, я думала, что я стойкая, но из глаз моих независимо от моей стойкости потекли слезы.
– Мама, мамочка, ну чего ты? – Я попыталась обхватить её обеими руками, но тут закричала маленькая Люся. Мать мне всегда казалась какой-то неразговорчивой, она постоянно была в делах. Дни и ночи мама проводила на ферме, и дома она тоже всегда была занята хозяйством, а тут разоткровенничалась, расплакалась. Несмотря на кричащую Люсю, мама продолжала стоять на бугре и смотреть на проплывающие льдины с убитыми бойцами.
– Брат мой, Иван, он ведь под Каширой служил. Последнее письмо от него в октябре пришло. Уж полгода, как нет никаких известей от него. Может, и он где-то здесь проплывает мимо нас, среди этих льдин, а мы не знаем.
– Мама, мама! – Мне захотелось сказать ей что-то доброе, ласковое, но только я не знала – как. – Мама, так если дядя Ваня где-то рядом, в Кашире, то он обязательно к нам заедет, как тогда, когда он привёз мне деревянную куклу! Помнишь?
Мать на некоторое время прижала меня левой рукой к себе, потом переложила Люсю на левую руку. Малышка после этого притихла.
– Помню, – ответила мать и тихо добавила: – Дай-то Бог. Только вестей от него давно уж нет. А под Каширой было ох как тяжко… – Потом мама перекрестилась, перекрестила меня и, шепча что-то неслышимое мне, трижды перекрестила ледоход с телами павших бойков, проплывавший у наших ног. – Царство Небесное воинам нашим, которые… Живы! – полушёпотом проговорила она.
Я не могла не поделиться с тобой своими детскими воспоминаниями, но как донести до тебя это сейчас, после всего? Теперь это сделать практически невозможно, если только… Раньше мне казалось, что я была неправа в воспитании твоего отца, была мало требовательна к нему. Я всё время хотела, чтобы он стал намного лучше, чем тем, каким он был, когда рос и каким он стал в конце концов теперь, но… Всё теперь идёт по-другому. Отец твой и мать не разговаривают с тобой уже два года, хотя средства связи сейчас доступны как никогда. Я вижу, где и как ты живёшь. Твоя семья хорошо устроилась за деньги, оставшиеся от твоего деда. Деньги, которые доставались ему тяжёлым трудом, на серьёзной, ответственной работе. В конце концов он так и сгорел на своей работе, не завершив задуманные дела на благо своей страны. Я часто укоряла твоего отца в том, что он живёт на всем готовеньком, что пользуется тем, чего сам не заработал. Зато теперь вы живёте в комфорте, в тёплой, уютной, далекой стране. Тебе теперь можно всё. Ты позволяешь себе очно и заочно поливать грязью на свою бывшую родину, на её народ. Такая вседозволенность, такая лёгкость чувств, поступков, такая кажущаяся лёгкость бытия. Но… У тебя уже нет своей родины, у твоих детей теперь тоже нет родины. Да, ты сейчас, проедая и пропивая трудовые деньги своего деда, продолжаешь поносить страну, в которой родилась ты, твой муж, твои дети. В конце концов ты поносишь память своих прадедов, дедов. Пройдёт не так уж много времени, ведь человеческая жизнь – одно лишь мгновение, и до тебя, надеюсь, дойдёт, что путь твой – в никуда, но, может быть, тогда будет поздно.
Теперь с высоты времени и пространства мне трудно до тебя что-то донести, но я собираюсь, я буду к тебе приходить. Пусть это будет совсем не просто, но я постараюсь делать это, конечно, далеко не каждую ночь, но… Я постараюсь. Понимаю, что не смогли твои родные отец и мать дать тебе Веру, – это их беда. Они не смогли дать тебе то, что нужно для жизни и, главное, для будущего, – твоего и твоих детей. Истинную Веру. Веру в свою страну и свой народ. Поэтому, хоть изредка, я буду напоминать тебе о твоём прадедушке, участнике той Великой войны, которого ты застала и хорошо знала. Я буду напоминать о бомбёжках, под которые он попадал, о боях с немцами, про которые он совсем не любил рассказывать. И ещё я постараюсь приходить к тебе любимой рекой твоего отца. Да, когда-нибудь я внезапно приду к тебе в твоём неспокойном сне ледоходом разлившейся реки Оки весной сорок второго года. Ты увидишь на льдинах…
Я верю, что всё переменится к лучшему, но… Только бы не опоздать!
Поворот
1.
– Мама, мою Лялю забыли! – воскликнула Света, разбирая игрушки, которые недавно высыпала из мешка.
– Не расстраивайся, доченька, у нас скоро будет настоящая ляля, и ты будешь с ней, точнее, с ним играть, и мне будешь помогать. Ты ведь хочешь, чтобы у тебя был настоящий братик, а не игрушка? – откликнулась мама Светланы, разбирая коробку с бельём.
– Ну это да, а как я буду сегодня спать без Ляли?
– Зато у тебя есть мягкий, ласковый Миша. Неси мне его! – Мама девочки достала из коробки детскую подушку, подошла к дочери, взяла игрушку, положила на подушку, и запела:
– Спят усталые игрушки, мишки спят, одеяла и подушки ждут ребят … – Она подошла к детской кроватке, в углу комнаты и, качая подушку с игрушкой, положила у изголовья. – Вот и кровать папа тебе успел собрать, и у тебя будет уютный уголок, где можно спать и смотреть сладкие сны.
– Да… А где ты с папой будешь спать сегодня?
– Наверно, на диване, если папа сможет разгрузить свой прицеп.
В это время в прихожей послышался шум.
– Наташа, подойди ко мне… – Мама Светы пошла на зов. В коридоре муж заносил связанные стенки и полки шкафа.
– Хочу с тобой посоветоваться. Где мы будем этот шкаф ставить?
– Так это же детский шкаф. Значит его надо в комнату Светы.
– Это понятно, а тогда где будем делать детский спортивный уголок?
– Саш, а ты спрашивал у хозяев разрешение на сверление и установку спортивного инвентаря?
– Согласие хозяев на сверление есть, да там и немного дырок надо.
– А сам инвентарь где?
– Договорился, но… Но пока, наверно, нескоро дадут, это же…
– Тогда не проще ли установить детский шкаф в комнату Светы, а когда получим всё для спортивного уголка, тогда и решим, что и куда?
– А вещи для маленького куда будем класть?
– Ну, наверное, в наш шкаф, а потом… А как ты диван наш потащишь? Я же боюсь тебе помогать.
– Правильно делаешь, что боишься. Так же, как и холодильник. Мне с холодильником Иван помог. Хороший мужик, этот Ваня. Помнишь, ещё в первый раз, когда только приехали смотреть квартиру, мы тогда с ним познакомились.
– Да, он, по-моему, из Новошатска.
– Короче, он скоро на обед придёт с работы, ну тогда и занесём по-быстрому.
– Успеете?
– Конечно, я же спинки открутил.
– А когда ты поедешь?
– В обед… Как только, так сразу. Разгрузимся, сложим всё, и – вперёд.
– И прицеп потащишь?
– Так он сам покатится, даже будет меня подталкивать: давай, давай! Ну а потом, как отец будет бросать хозяйство и уезжать без прицепа?!
– Саш, только обещай, что…
– О!.. Обещаю быть хорошим мальчиком, не брать с собой по пути плохих девочек и тем более мальчиков, и тем более…
– Саш, не дури! Пожалуйста, мы тебя очень ждём, поэтому едь через Ламай, не поворачивай на этот Старо…
– Как захочешь поломаться и любимой улыбаться, то ты время не теряй, а скачи скорей в Ламай!