Василий Шишков – Былое и … (страница 1)
Василий Шишков
Былое и …
О книге
Первая часть книги («Былое») сборника рассказов «Былое и…» Василия Шишкова – это рассказы о нас, нашем месте в круговороте бытия. Книга может провоцировать читателя во время и после прочтения задаваться вопросами о жизни и отношении к ней. Возможно это позволит вспомнить о давно зарытых в глубине души событиях, вернуться к принятым когда-то вопреки принципам решениям, переоценить их мотивы и последствия. В некоторых рассказах нет перевода с украинского, так как это хорошо понятно из контекста.
Вторая часть книги («Грядущее») – о возможном, но иногда очень нежелательном будущем, когда новые научно-практические достижения человечества могут работать против него.
(1-я часть)
Уважаю
Ольга Викторовна на новогодние праздники, как всегда, устроила большую охоту. В Завидово поехали на пяти машинах, большой компанией. Перекусили с небольшой выпивкой. После этого стали расходиться по номерам. Ольга Викторовна познакомила меня со старшим егерем, Михаилом, крепким здоровым мужиком, и посоветовала идти с ним.
Мы пошли с ним на свой крайний номер. По глубоким сугробам молча шли вдоль узкой просеки в глубину леса. Полезли на дерево, а там на высоте шести – семи метров нас ждал маленький домик, с крышей, столиком, перилами, удобно приспособленными для стрельбы. Присели на скамеечки. Разговорились. Оказалось, что егерь тоже служил на Кольском, примерно в тех же местах, где и я, только на пару лет раньше. Начали вспоминать службу. В это время издалека раздались первые выстрелы.
Михаил, как мне показалось, нехотя достал своё ружье. Положил на столик. Осмотрел мой ствол.
– Ну что, тунеядцы, алкоголики, живодёры, начнём?
– Да, уж начали…
– Вот-вот… Начали палить… Ольга ваша прямо мужик в юбке, как дорвётся до крови, за уши не оттянешь. – Михаил осторожно посмотрел на меня, так как я был человеком в их компании новым.
– Есть такое дело. Азартная баба.
– Точно, азартная. В прошлый раз вообще до темна устроила бойню…
– Она и с вертолёта любит…
– Ну да. Деньги не порок, только, чтоб их было впрок. – Михаил посмотрел на меня и подмигнул: – Давай, Константиныч, устраивайся поудобнее. – Затем продолжал: – зверь, он вон оттуда пойдёт, – показал в сторону просеки. – Давай бери ствол, и поехали… То есть посидим, постреляем… – Я сделал какое-то неопределённое движение, которое не осталось Михаилом не замеченным. – Так чего ты? Оружие надо бы уже наизготовку…
– Да…
– Ты, что, не хочешь, что ли?!
– Миш, знаешь, не хочу.
– Правда?
– Правда. Не хочу и… не могу больше убивать! Не могу! Вот и всё.
– Как так? А, как азарт? А поздравления, в случае…
– Не могу и не хочу убивать!
– Ну… – Михаил вдруг расплылся в широкой улыбке, – ну, тогда уважаю! – Он протянул мне свою широкую пятерню, продолжая открыто улыбаться. – Уважаю, тебя, Константиныч, правда. – Левой рукой он полез за пазуху. Достал большую, нестандартных размеров фляжку. – Со стола отлил, – пояснил Михаил. – Давай, Константиныч, – сказал он, протягивая мне флягу.
– Жалко зверя. Можно и так согреться на свежем воздухе, без живодёрства…
– Вот именно. Ох, как жалко. Кх… Надоела эта мясорубка! – Подтвердил Михаил после первого затяжного глотка.
Не останавливайся!
– Сними свой крестик! – командует шеф. Я мешкаю. – Ну?!.. – Он сердито смотрит на меня.
Я убираю с лобового стекла табличку с красным крестом. Шеф торопит. Предстоит встреча с важным спонсором, который обещает деньги для нового оборудования. Спонсору выгодно: после благотворительности его фирма получит хорошие льготы по кредитам, будут планы по расширению поставок. Шефу тоже выгодно: после подписания клиника получит хорошее оборудование, а сам он – хорошие «откаты». Рука руку моет. Всем хорошо, всем выгодно! Шеф что-то бормочет о том, как медленно тащимся. Впереди пробка. Все едут медленно – ДТП. Ещё нет ни гаишников, ни скорой. В правом ряду разбитая легковушка, в кювете – «Газель». Опершись о «Газель», стоит мужчина с окровавленным лицом. Шатаясь, он пытается голосовать. Я невольно притормаживаю.
– Не останавливайся, к-к-к…! – рявкает шеф. Едь! Не вздумай заниматься тут десмургией или ещё реанимацией… Едь, кому говорю! – Я нажимаю на акселератор.
В конце встречи со спонсором, которая завершилась подписанием договора, шефу звонит мобильный.
– Что?! Как?!… Сашка, да ты что! – По разговору догадываюсь, что он говорит с нашим реаниматологом.
– Света… – Лицо шефа сильно напряжено, сосредоточенно. Он не обращает ни на кого внимания, даже на спонсора. – Разрыв чего?!… И ещё что? Как, к-как?! А где это случилось? Что?! Она в «Газели» сидела, на нашей трассе?
Назад гоним ещё быстрее. На месте ДТП стоит в кювете разбитая «Газель» и на обочине машина гаишников.
– Не останавливайся! – кричит мне шеф. Я машинально чуть притормаживаю перед машиной ГАИ, но не думаю останавливаться.
– У Светы моей переломы и подозрение на разрыв селезёнки… Представляешь? Жми давай! В этой дурацкой «Газели», которая торчала там, надо же… Кто там сегодня по травме и по хирургии дежурит?
Только не опоздать!
Возможно, ты будешь догадываться, что я вижу и знаю, где ты и твоя семья и всё, что с вами происходит. Сама ты, несмотря на твой современный, прогрессивный подход к пониманию мира, тоже можешь допустить такую мысль – где я. Знаю, что ты хорошо помнишь ту возвышенность, около кольцевой дороги. Когда медленно поднимаешься по широким ступеням вверх, проходя мимо гранитных плит, запрокидываешь голову, смотришь на зеленеющие ветви лиственниц, сосен, смотришь сквозь них выше, туда, где за серебристо-белыми облаками проглядывает бездонное сине-голубое небо, и еще выше, – туда…
Помнишь, как я когда-то рассказывала или хотела рассказать тебе свои детские воспоминания? Сейчас, после всего произошедшего, спустя десятилетия, пролетевшие за мгновение, всплывающее мимолетным сном, я вспоминаю, как это было. Мои воспоминания пятилетнего ребенка навсегда врезались в память. Вспоминаю начало той зимы. Наступили холода, но это была не самая суровая зима для наших мест, и не было ничего необычного в тех зимних морозах, последствия которых спустя десятилетия многие стали преувеличивать. Во всём тогда чувствовалось какое-то колоссальное напряжение: в лицах взрослых родных и чужих людей, в их разговорах. Радио у нас тогда не было, все напряженно вслушивались в редкие известия и разговоры о том, что происходит вокруг. Напряжение чувствовалось в природе, во всём. Казалось, что даже все предметы стали вести себя как-то по-другому: то дверь громко скрипнет, то щеколда сильно щёлкнет, то ветер в трубе завоет как-то иначе – тревожно. Даже снег начал сильнее скрипеть под ногами, как будто предупреждая о каких-то испытаниях. Морозы крепчали, и бабушка заставляла меня одеваться теплее: под маленькую штопаную телогрейку наматывала на меня старый шерстяной платок. Взрослым приходилось топить избу три раза в день, а то и чаще. Мать с бабушкой тайком, глухими тёмными ночами таскали из нашего сада во двор брусья, из которых когда-то был построен наш сарай. Этот добротный сарай отцу пришлось сломать в конце тридцатых, потом пришлось отдать в колхоз коня, корову, овец, чтобы его не причислили к кулацкому сословию и не сослали в Сибирь. И вот, спустя несколько лет, мать с бабушкой тайком таскали свои же брусья, из которых был построен разрушенный сарай, тихонько пилили их во дворе и топили ими печь.
Начиная с этой зимы и в последующие долгие годы всегда чувствовался дефицит с едой. К напряжению с недоеданием привыкали с трудом, особенно когда кто-нибудь из младших сильно простуживался. Молока в доме не было, обычный белый и чёрный хлеб давно исчезли. Вспоминаю, как несколько раз бабушка просила меня долгое время держать ладонь на груди у моего младшего братишки – Вити. Он тогда сгорал от сильного жара.
– Чувствуешь, как у него стучит в груди? – спрашивала она. – Держи, держи, а когда перестанет стучать, то позови, – спокойным голосом говорила она, а потом сама уходила заниматься по хозяйству и с другими детьми. Матери дома почти никогда не было, она много время проводила на работе.
Тем летом и осенью всем казалось, что напряжение идёт откуда-то с запада, оттуда, где зарождаются грозовые тучи с холодными ливнями. Тогда грозовые раскаты того лета звучали предвестниками больших бед и тревог. Однако в ноябре, после того как земля плотно покрылась снегом, все почувствовали, что основное напряжение идет с юга. Вначале это были непонятные, еле слышимые звуки, но к концу ноября непонятный вначале шум превратился в пугающий грохот. Где-то там, совсем недалеко, километрах в десяти – пятнадцати южнее нашего села стояла линия. Ломаная линия фронта с её невидимыми никому и неведомыми изломами и завитками сотрясала землю вокруг.
В начале осени, мать с бабушкой решили собирать какие-то вещи на случай эвакуации, но события развивались стремительно, и к ноябрю всем стало ясно, что бежать было просто некуда. Немец упорно пробивался откуда-то с юга, в сторону Рязани, на северо-восток и на север, в обход Москвы. С начала войны нашу Коломну немец ни разу не бомбил, говорили, что кто-то из родственников бывших немецких хозяев Коломзавода просили Гитлера не бомбить их бывший завод и город. Скорее всего, это были просто разговоры, – немцу нужны были коммуникации, чтобы с тыла идти на столицу. Соседние Озёры и особенно Каширу немец начал бомбить ещё в конце октября. Эхо взрывавшихся бомб разносилось по округе быстрее любых новостей, но в начале декабря началось активное противостояние. Линия фронта встала. Потом она задрожала. Вначале непонятный шум превратился в раскаты взрывов. Днём и ночью гремела непрерывная канонада. Долгими зимними вечерами вся южная половина неба озарялась то яркими, то тусклыми всполохами, сопровождавшимися грохотом. Потом постепенно к Новому году всё стихло. В людях затеплилась надежда на то, что после того, как мы вытерпим, выстоим, придёт и победа над врагом, а с ней – мир и спокойствие на нашу землю.