Василий Шарапов – Трое из Ларца. Рассказы и повести (страница 6)
– Ты, Марья, попей-ка такого-то отвару, оно и попустит тебя, а то извелася вся…
И кто слышал, тот вопросом задавался, а что с Марьей и вопрос нёс дальше на пересуды. Что поделаешь – деревня…
Зря не любили, свет нездешний исходил от «ентого» деда. Не замечали, как постояв, поговорив и вроде ни о чём, а становилось на душе легче и как будто здоровье крепчало. Не замечали!.. Вот и ходил по земле человек с виду ветхий, а душой великий, божий… Увидел дядю Колю с опаской подошёл, захотелось слово молвить.
– Ты ето, с магазину что ль бредёшь, а я смотрю Колян со своим пернатым. Придержи, придержи его малость… Да откель ты сыскал ету фурию, прям с того свету достал. Ну спасу нету от нёго людям. Пужает он их дюже, попридержи свого дружка, попридержи…
Говорил так, для отрастки, петух его не трогал, только поглядывал своими жёлтыми глазками, часто моргая белесыми плёнками.
– А чего это ён деда не трогат? – спрашивали дядю Колю.
– А тому, что человек он Божий, вишь даже петух чувствует, а вы дразните его. Эх вы! племя слепое.
2
Город недалёкий жил своею жизнью, гудел, сигналил и бешено мчался на автомобилях, автобусах, ревел «скорой помощью», полицейскими, пожарными, изнывал в сутолоке да суетливости. Жизнь пригорода не была похожа на городскую, здесь время текло не скачками и гонками, а размеряно и чинно, как в старое время, когда слышалось только конское ржание, да свист бича пастуха коров… Звуки города долетали до пригорода, но были рваными отрывочными и не беспокоили жителей Старо-трактовой улицы. Асфальта на улице не было, почва песчаная, не пролететь на мотоцикле, не полихачить на машине без глушителя и упиралась в самый раз в сосновый бор. Какое тут лихачество, простору нет для гонок. Здесь и грязи сроду не бывало, вся вода уходила в песок. Сосны, что окружали это ответвление пригорода стояли прямыми высокими корабельными стволами, кроны шумели, гудели на ветру и особый запах, особенно после дождя, кружил головы жителям. Привыкли к месту, прикипели да так, что и поколения молодых возвращались в дома родителей, отстраивались, возводили коттеджи – «катежи», не выговаривая сразу называли дома старые жители. На этой улице давно поселились родители дяди Коли и он, помотавшись по свету, вернулся в родные края, женился на местной красавице Насте, остался жить-поживать на своей земле. Так позже поступил и сын его, Анатолий.
Дом новый большой отстроили рядом со старым, но дядя Коля, как его все называли в округе, в новом доме жить не стал, он остался в старом, но добротном небольшом домике, какой ещё помнил хозяйку, не всё выветрилось со времени ухода её на покой. Домик располагался немногим глубже, подальше от улицы и перед ним уже раскинулся новый двор. Окнами другой стороны домик смотрел на огороды, далее на сосновый бор. Шумел вековой бор, раскачивал своими макушками, весело распевал залётными птицами. За ним, бором, раскинулась пойма реки, по весне затопляемая паводком. И где то там, вдалеке виделась другая часть города, его хвост, который раскинулся по берегу сибирской реки. Хорошо было здесь, тишина, покой… Заходил часто сын, но зная отца, старался не докучать. Осторожно и уважительно спрашивал:
– Привет, батя! Надо ли чего? – хотя заранее знал ответ, что всё хорошо и всё есть. После такой, уже установившейся церемонии, он подходил обнимал отца и уходил по своим делам. Вроде и ничего особенного не было в прикосновении сына, но на душе дяди Коли становилось легко и просто. Сын, будто снимал с него груз, оттягивающий плечи и придавливающий спину. Дядя Коля, после похорон своей подруги жизни, не то чтобы сник, а как-то чуть сгорбился, что-то придавило некогда стройного мужика. Сын его так и посчитал, что обязательно надо зайти к отцу и простыми прикосновениями снимать тяжёлые думы. Много ли надо человеку – ощущение необходимости, нужности. Не часто, но бывало Анатолий задавал вопрос, и «батя» словно оживал и спокойным голосом подробно отвечал и разъяснял. Два поколения, кровью спаянных, нужных друг другу и родных.
Был в своё молодое время дядя Коля горяч и своенравен. Гроза местных парней, да зарвавшихся сверстников. Частенько «направлял на путь истинный» убедительным аргументом, своим кулаком, так сказать владел мастерски языком жестов, который хорошо понимали местные молодцы. Бывал и сам битым, однако спуску не давал, потом выслеживал и места было мало на земле обидчикам.
Годы шли, порою бежали. Чёрные волосы засеребрились, а с ними укрощался нрав дяди Коли. Он переплавился прожитыми летами и вошёл в свои годы уже со спокойным рассудительным характером, много повидавшем, немало пережившем. Удивительные метаморфозы совершаются в жизни. Вроде всё говорило, что где-то сложит свою буйную головушку тогда ещё Николай, неуёмный житель планеты, ан нет!.. Какая-то силушка сдерживала, направляла, защищала его и привела к пониманию прелести утра, алой зари, набегающего дня. И цветы приобрели в его глазах совсем другое значение, которых раньше не замечал, а как ушла его жена из мира живых, то не посерело вокруг, не утратило значения. Он, словно глазами своей подруги стал озираться вокруг и видеть то, что ускользало от него раньше, мимо чего проходил, как бы за ненадобностью. А вот весёлый нрав и любовь ко всему живому передалось от жёнушки теперь ему самому. Удивлялся себе, как ему удавалось не замечать всего вокруг, как много красивого рассыпано по полям и лугам, какая прелесть в утренней песне, если где долетало до него, останавливался, заслушивался. Однажды услышал по телевизору, который редко смотрел, песню:
Он замер, вслушиваясь… Чем-то далёким и одновременно близким повеяло, коснулось лихой славы и ристалищ булатных, послышался бег табунов по степям и железный звон скрещённых мечей. Как такое могло быть? Откуда послышалось?.. Что такое? А далее вовсе сразили слова песни простотой и красотой своею:
«Ай, брусничный цвет, алый да рассвет…» – ишь ты каково! – удивился дядя Коля, прослушав песню. «Ай, да песня! Какие слова!» И он увидел картинку этой песни, живо представил, и она вошла в него. Что-то перевернулось в представлении Николая, стал видеть глазами сердца, душа зарделась, запела вместе с певцом. Вошла той глубинной жизнью, какая стучалась к нему раньше, а он не пускал в себя, отворачивался, как от надоедливой мухи. Потом долго удивлялся, как же так просто можно дать миру свою душевную боль и чувство красоты словами, какие часто в отдельности слышал, но вот услышал в сочетании друг с другом и поразился! Он никогда раньше не обращал внимания, как и почему?.. «Это каким надо быть камнем, чтобы не замечать?..», – сокрушался он и долго повторял про себя слова песни, если забывал слова, то мелодия звучала в нём. Потихоньку наполнялся он чем-то значимым, важным и теперь слова его подруги: «Да посмотри же, Коленька, как всё прекрасно вокруг!» стали не просто понятными, а проникающими до души. Они птицей начинали парить и заставляли замечать прекрасное.
Уход его Настеньки встряхнул, вывернул на правильную сторону, дал толчок к размышлениям, глаза открыл на вокруг происходящее. Многое слышалось голосом его жены, на многое посмотрел её глазами. И ещё пуще прежнего заныло, заболело внутри… Крепко любил свою Настю, ласково называл её «Настенькой», но любил простой мужицкой любовью, принимая её любовь и преклонение перед красотой причудой женской, она вроде дополняла её, а Николай просто позволял себе смотреть на всё это, как на прихоти недалёкого женского каприза. А теперь ему открылась широта души его жены, её тонкое восприятие хороших сторон жизни. От этого становилось радостно и одновременно муторно на душе. И когда надломилась суровость характера, то побежала слеза из глаза, потом обильней пошла, полилась и он заплакал. Заплакал никогда не плакавший мужчина. Его рыдания усиливались, потом забили, забили его всего. Он плакал не слезами горя, а выплакивал и доставал наружу душу свою, какую сколь мог помнить, хоронил у себя далеко, далеко на задворках, в потёмках.
– Настя, милая Настенька, протяни руку мне, мне бы прикоснуться к ней, просто прикоснуться, а там я уже сам, сам… Дурак я чёрствый, камень неотёсанный, как я мог не замечать, не видеть то же, что видела ты, душа моя… Милая, протяни руку!
3
Однажды, как запланировано было жизнью, у сына дяди Коли, Анатолия, случился день рождения. Конечно, он был не первый, не второй, а несколько десятков пробежало. К виновнику торжества стекались гости в деревню, а пригород можно было обозвать деревней, своя жизнь, свой ритм… За длинным столом рассаживались они, наступал долгий поздравительный и утомительный ритуал. При этом все ждали ещё одного гостя.
Балагур и весельчак Родька, друг Анатолия, как всегда приезжал в разгар веселья, какая была причина опаздывать, никто не знал, но все привыкли и знали, что он появится попозже, появится да отчебучит что-нибудь. То нарядится стариком, то…, в общем скучно с ним не было, умел подать и себя, и то, что дарил. На сей раз привёз коробку, а в ней что-то беспокойно ворочалось и издавало какие-то звуки. Их сразу разобрать было нельзя. Поставив коробку на стул, он слегка постучал по стенке. Послышалось беспокойное кокотание, похожее на беспокойные петушиные звуки, какие в деревни конечно же знали. Кто в коробке? Петух?.. И действительно, вскоре из отверстия для воздуха показалась голова «подарка», с ярко красным гребнем, красивая, но испуганная и уже издававшая тревожное возмущение, а потом во всё петушиное горло провозгласившая «Кукареку!», то ли с испуга, то ли стараясь устрашить сидевших за столом… Было так неожиданно и громко, что все притихли и смотрели на обыкновенного петуха, как на чудо. Да, товарищ в подарок привёз живого петуха, так просто, по приколу, чтобы не было, как у всех, и чтобы «подарок» этот в дальнейшем послужил блюдом хозяевам.