Василий Шарапов – Трое из Ларца. Рассказы и повести (страница 14)

Я продолжил осматривать работы его, остановился на вещи, на которую было непросто смотреть, она вызывала тревогу. Помню, на первый взгляд хаосе линий и цвета, проглядывались множество написанных углов, причём неявно, но они проступали и было неприятное ощущение, словно вонзались в меня своими острыми краями. Наверное и было так задумано. Это были они, «пятые…», колкие и безысходные. Я отвернулся к другим работам, но эта запала в меня. Долго ещё впоследствии, я чувствовал её воздействие, и работу углов, их остриё. Думаю, что писалась она после разговоров с Алексеем. Чувствовалось, что автор вложил в неё всё видение своего недуга. Это было талантливо, сильно размашисто и по цвету каким-то образом соответствовала той проблеме, какая вселилась в художника. Он изобразил углы, которые не мог никак из себя выкорчевать, они навечно остались на полотне и в нём.

Когда они вернулись, я уходя сказал, чтобы больше писал природу, солнце, рассветы, закаты, они своими красками могут сгладить углы, которые он изобразил на другом своём полотне. Он понял о чём я и грустно ответил.

– А вот вы о чём, а не пишется, не могу себя заставить, не могу краску нужную подобрать, выбрать тона соответствующие… Что-то во мне умерло, а раньше вон видите краски сияли, в них жизнь была, она била ключом, а теперь…, теперь…

И не закончил мысль, погрустнел, похмелье заканчивало своё действие, возвращалась действительность, а была она мрачной, безысходной. Посмотрел на меня теми глазами, какими смотрят, как на последнюю надежду, мол «спаси меня!». Это было видно, чувствовалось. Пожал мне руку и попросил напоследок придти к нему ещё, он будет в полном порядке… Я пообещал… Вскоре попробовал выполнить обещание, защёл к нему, вернее попытался, да дверь мне никто не открыл, а я не решился громко, как мой друг тарабанить в неё. Больше я его не видел. Свои дела, проблемы, которые насыпаются ворохом ежедневно отодвинули на далёкий план мысль о повторе посетить художника. А о нём мой товарищ напомнил, спустя незначительное время.

Мы сидели за своим традиционным ритуалом и пили кофе. Товарищ был уж совсем каким-то задумчивым и слабо реагировал на всё вокруг, не как обычно. Я спросил его, в чём дело, есть причина?

Он улыбнулся грустно, глаза его тёмные от природы, куда-то совсем провалились, заглядывали в невообразимое далёко, вот оттуда он и посмотрел на меня.

– Помнишь, мы были у художника, ну что писал на абстрактные темы, тебе они ещё показались стоящими, не без таланта и смысла. Так вот нет его уже, скатился окончательно. И как я его не старался удержать, нет! Не смог. Последнее время видимо чувствовал близкую кончину, всё плакал, нет, не жаловался, а словно оплакивал свою вот так загубленную жизнь. Тяжело было глядеть на это, у самого плакало, я тоже понимал – конец близок. Говорил мне: «Алексей, друже мой, я ведь не выползу, нет у меня этой самой воли что ли… Тянет и тянет вниз, а наклонная всё круче». И такая в глазах его была тоска, понимаешь, тоска, что не плакать с ним я не мог. Понимаешь, я плакал вместе с ним, упрашивал, чтобы хоть как-то поднапрягся, где-то отыскал силёнки сопротивления… А их уже не было… Я ему показывал на его работы, чтобы он в творчество уходил с головой. Он мотал головой и рыдал, со всхлипом, тяжело… Рядом с ним находится последнее время было равно выжатому лимону.

Алексей смахнул набежавшую слезу и продолжил говорить, медленно, голосом не свойственным ему, глухим, со слезами…

– Знаешь, я любил его, как человека, многое нас связывало по жизни. Он был добрейшей души человек, человечище… Но как и многих талантливых людей, всякая нечисть тащит на дно, а потом он уже сам туда стремится. Знаешь как это случается у художников, доходит он до момента, когда работы признаются, покупаются, поселяются в кармане деньги, срабатывает чувство вольности, всё могу и весь мир скоро будет у ног. Заводятся дружки-собутыльники, ох! я их хорошо знаю, природу ихнюю худую, а как к беде кто движется, то сразу в кусты, или сматываются, если зачуют, что деньги заканчиваются… Так постепенно скатился он к разводу с женой, а это то, что для мужика самое гибельное. В одиночестве стал ещё больше заливать за шиворот, ну и залился «по немогу»… Это тот случай, когда я ему своим примером показывал, что можно вылезти, сколько раз говорил, что всё возможно, просто сначала пожелай в мыслях прекратить пить, захоти!.., а потом всё остальное. Говорил, что хотел, но не помогает, а других сопутствующим желанию вещам видимо не придавал значения. А ладно… Что теперь, нет его… Остался холмик насыпной над жизнью друга и венки, да дешёвые над могилой речи… Мол безвременно ушёл талант и прочее неподобие. Невыносимо жаль его, всё говорил мне «друже мой»… И как здесь не нажраться, как сдержаться?.. Признаюсь, что были моменты, когда захотелось так хлобыстнуть стаканчик крепенького, аж в глазах мутнело, но знаю, это он, что сидит на левом плече. Это его проделки, нашёптывающие… Только поведёшься, он возрадуется… Не дождётся!..

* * *

После этого с Алексеем разговора я заставил себя сесть и подойти к теме «Пятого угла» серьёзно. Достал обрывки своих записей, впечатлений и воспоминаний, что сразу заносил после разговоров с Алексеем, покопался в памяти, где это было и как это было, какие это были слова. Трудно спустя время в точности выводить слова и речи, но это и не надо, надо в точности воспроизвести смысл и содержание, что вкладывает рассказчик, в этом проблема. Постепенно, не сразу, стал вырисовываться рассказ, не с захватывающимся сюжетом, а трудный, трагичный, за полем которого стояли не одна человеческая жизнь, а печальная участь многих, кто свою жизнь отравил, а потом и загубил. Немногим людям, что смогли себя вытащить, взять в оборот и выскочить из трясины, благодаря таким, как Алексей, кто не побоялся обозначить в себе проблему, которую теперь и озвучиваю. Им, кто приложил все усилия, кто напрягся до накала, кто победил себя, свою страсть и посвящаю свой рассказ.

_______________________

[1] Отрывок из поэмы Аксакова Ивана Сергеевича «Мария Египетская»

[2] Книга Притчей Соломоновых, гл.4, стих 24

[3] Жорж Куртелин (1858—1929) – французский писатель

[4] Строки стихотворения Фёдора Тютчева

[5] Триггер – в общем смысле, приводящий нечто в действие элемент, в значении глагола «приводить в действие»

[6] Четверостишие поэта Николая Доризо

[7] Преподобный Антоний Оптинский «Поучения Оптинских старцев»

[8] Из книги Николая Александровича Уранова «НЕСТИ РАДОСТЬ», Письмо к другу от 25.11.74. с.351.

[9] Цитата из книги Гоголя Николая Васильевича «Выбранные места из переписки с друзьями», гл. «Женщина в свете»

[10] Книга Притчей Соломоновых, гл.6, стих 29—31

[11] Эти правила расписаны в рассказе «Один день»

[12] Из письма Блаватской Елены Петровны своей сестре Вере Петровне Желиховской, в вольном пересказе

[13] Японское хокку Мацуо Басё (1644—1694)

[14] Евангелие от Иоанна. Глава 15. Стих 5—6

[15] Японское хокку Хаттори Рансэцу (1654—1707)

[16] Строки из стихотворения Фета Афанасия Афанасьевича

«ВСЁ ВО МНЕ И Я ВО ВСЁМ!..»

Мотылька полет незримый

Слышен в воздухе ночном…

Час тоски невыразимой!..

Всё во мне, и я во всем!..

Сумрак тихий, сумрак сонный,

Лейся в глубь моей души,

Тихий, томный, благовонный,

Все залей и утиши. ^[1]

1

Накануне скорбной годовщины он вырвался из Петербурга. Город душил своими раскалёнными проспектами, набережными, чугунными мостами. На волю, на простор, где всё своё: пролески, опушки, поймы речек, луга, которые уже шесть десятилетий были ему знакомы. Сюда в окрестности Овстуга, где ребёнком гулял по округе со своим дядькой и где слушал птичий переклич, рассказы своего воспитателя, прислушивался к говору народа… На родину свою не часто, но любил приезжать, чтобы надышаться вволю перед новыми испытаниями, что привыкла отсыпать ему жизнь… Не утомляясь глядел вдаль на закаты солнца, на медленное угасание дня и при этом вволю размышлял, думал, думал, заряжаясь новыми силами, энергиями… Странно, сюда на родину он стремился, но не мог жить долго… Может, дело всё в его характере, натуре, в его мире неуёмной фантазии?.. Для него в детстве не существовало граней между действительностью и мечтами. Мир какой был тогда, когда маленьким мальчиком начинал здесь жить, он был для него огромным или казался таковым, в зрелые года сжался до реального, лишённого детского воображения. «… Старинный садик, четыре больших липы, хорошо известных в округе, довольно хилая аллея шагов во сто длиною и казавшаяся мне неизмеримой, весь прекрасный мир моего детства, столь населенный и столь многообразный, – все это помещается на участке в несколько квадратных сажен…». ^[2]

Уже при подъезде к родным местам случилась незадача: отвалилось колесо у кареты. Сидеть и смотреть, как кучер занимается починкой, было невмоготу и скучно… Он взял трость и пошёл по дороге. Солнце подкатывалось к горизонту. Летний день, жаркий и душный, заканчивал свою жизнь и плавно, с неохотой, отдавал вечеру тепло. Свет угасал, медленно разбавлялся наступающими сумерками. «Уж солнца раскаленный шар с главы своей земля скатила…». ^[3]

Август ещё сопротивлялся следующей за ним осени, но тут и там были заметны его уступки отдельными пожелтевшими листьями и пожухлой травой, а в местах, где прошли по лугам косцы, свежесть отросшей отавы бросалась в глаза полянами зелени… Дорога шла вдоль края леса, самый раз в сторону, где садилось светило. Было в природе и таинственно, и печально соответственно. Есть своя прелесть и загадочность в наступающих сумерках, в них он чувствовал какое-то безвременье. В свете подходящего к окончанию дня всегда находил он тихую радость, почему-то одновременно жалость и грусть особого рода.