Василий Шарапов – Трое из Ларца. Рассказы и повести (страница 16)

Долго ли ему оставалось двигаться, находиться на этом свете – не знал, и это давало надежду на завтрашний день, на возможность расширения его творческого мира, в силу своей деятельной натуры. Это получалось само собой…

День окончательно погас, и сумерки перешли в серость вечера. Пала роса, от реки потянуло холодком. Ещё какое-то время и звёзды усыпят тёмный свод. Фёдор Иванович любил этот момент. Ощущать своим естеством пространство было непостижимо интересно… Словно входило в него объёмно, захватывая всего и он поддавался этому, растворялся. В нём пульсировала жизнь, которую объять не было никакой возможности, но она касалась его мира и он чувствовал это прикосновение.

Уж звезды светлые взошли И тяготеющий над нами Небесный свод приподняли Своими влажными главами. ^[10]

Поёжился, встал, пора было возвращаться к экипажу. Он посмотрел на уже давно погибшее дерево, мысленно пробежал по его жизни с ростка и до момента падения и почему-то поклонился ему «Всё во мне, и я во всем!..», затем погладил отживший ствол и быстро пошёл. Не было в ногах той усталости, в теле разбитости, с какой он подошёл к этому месту. Карета на дороге уже ожидала его. Кучер, давно устранивший неполадку, нетерпеливо перебирал в руках вожжи и с трудом сдерживал коней в упряжи, отбивающихся от вечернего гнуса.

– Барин, едемте что-ли? Время позднее… Надобно было до сумерек добраться, да Господь не сподобил… Так-то вот… Но-о, милые, погоняйте скоро!.. – цокнул кучерским звуком подгоняющим коней, и карета тронулась в путь.

Устроившись, Фёдор Иванович закрыл глаза… Вот тот миг, когда им овладевали думы, побежали-побежали в такт раскачивающейся карете по полям, по перелескам его пролетевшей жизни. Дорога эта была разная, редко где ровная и гладкая, а всё с рытвинами и ухабами. Мог ли он припомнить, в какое время он катил по ровной, гладкой дороге? припомнил…, разве что в детстве. В этой поре чистой и незамутнённой житейскими проблемами всё было гладко и пристойно.

4

Карету резко подбросило. Тютчев вздрогнул, очнулся от своих дум, в них его жизнь бежала вереницей отрезков, то бурных по сути своей, то плавных, из каких состоит сама жизнь… Можно было и поспать в дороге, но сон не шёл… Особенность, редко спать в пути, его выматывала, так что приезжая в пункт назначения или на промежуточную станцию, был часто разбитым и вялым. Добирался до номера измождённым, измученным.

– А что опять незадача, уж не поломка ли? – спросил Фёдор Иванович…

– Господь миловал… В ямку вскочили… Виноват-с.

– Скажи-ка, голубчик, далеко ли ещё?..

– Да подъезжаем, барин, слава Богу! добрались почитай… Вона и огни проглядывают.

Тютчев выглянул в окно кареты. Выглянул в ночь. Вокруг темень стояла хоть глаза выколи. Были видны огоньки деревни, а там знай далеко или близко, ночью расстояние обманчиво, но до слуха донёсся лай собак… Да, точно «добрались почитай».

Скоро карета подъехала к господскому дому, из него выскочила Мария, дочь, а за ней показалась его Эрнестина. «Каждый год, едва зима переваливала через Рождество, в доме Тютчевых начиналась размеренная и деловитая подготовка к отъезду. Размеренной и деловитой она была потому, что все заботы брала в свои руки Эрнестина Фёдоровна. К середине зимы из Овстуга от управляющего имением Василия Кузьмича Стрелкова уже приходили все денежные переводы, или, как они тогда назывались, посылки – доходы от проданного урожая и продукции сахарного завода». ^[11] Ранней весной Мари со своей мама̀ уезжали в имение Овстуг, а он редко с ними, да наезды его в Овстуг были короткими. С годами её стать, стройная и изящная раздалась, но грации и плавности движений не утратила. Его Нести, верная и всё понимающая… Сколько страданий он принёс ей, а она всё приняла, перенесла и осталась ему верной опорой до дней сегодняшних. Удивительная женщина! Она не переставала его не просто удивлять, а глубоко думать о ней и как мог он старался лишний раз не наносить ей душевной боли. Он старался, а как было?.. Знал точно, что угрызение совести у него не переставало точить и саднить нутро… Боль, боль, боль… Не уйти от неё, не спрятаться, да уж видно так Господь управил жизнь его, чтобы с болью породниться. Его Нести с некоторых пор перестала вмешиваться в его личную жизнь, но за здоровьем следила неукоснительно и строго выговаривала ему, если её Фёдор забывал делать ванны для лечения ног и другие процедуры, «настоятельно прошу тебя: возьми строгие меры по лечению ног своих, ты решительно противник здоровью своему». Потом наказывала слуге каждый вечер готовить ножные ванны. Ноги его сдавали и были вечера, когда они ныли тупо, тянуще, спаса от таких болей не было, они занимали всего его, и поэта, и дипломата… Увидев её грустно подумалось: «Тяжёлый крест сам для себя! А для неё и подавно…».

– Маменька, папа̀ приехали, – радостно и живо обернулась Мари к выходящей своей мама̀. Она любила эти моменты, когда в доме их имения собирались все члены семьи и особенно её отец. Беседы между ними были задушевными. Мари обладала острым отцовским умом и деловой хваткой своей мамы. Всё вместе составляло в ней не просто интересную собеседницу, что особенно радовало Фёдора Ивановича, но и поверенную тайн новых его творений. Отец частенько диктовал ей свои стихи, чтобы она быстро их записала. Эти стихи поднакопились в голове сочинителя, надо было их скинуть и не держать в памяти… Мария с детства знала наизусть его стихи и прилежно исполняла при нем обязанности секретаря и описателя куда? и что? с отцом, короче – историографа.

– Заждались мы тебя, Фёдор, уже не надеялись, как вдруг ты… Быстренько в дом и к чаю, самовар готов. Поди совсем околел в дороге, – сказала Нести по-французски медленно на манер русскому распевному говору. Русскому языку научилась, да не всегда могла ввернуть нужные слова.

Тютчев, переваливаясь словно уточка, засиделся и ноги побаливали, побрёл в гостинную, а следом слуги понесли багаж. Привёл себя кое-как в порядок, поужинал… Наконец, добрался до кровати… Упал и уснул быстро, сказались дорога, думы, переживания. Сны под старость стали яркими цветными, стали выявлять людей, которые были дороги ему, родители, любимые, дети… «О, поделись своим наследством – виденьем золотого сна». Кроме родных снились люди давно забытые им, но вот в другой реальности напоминали о себе. Приснилась и Денисьева, да так живо, что Тютчев проснулся и долго не мог придти в себя, с трудом ощущая реальность. Время ещё не стёрло голос ушедшей, его интонации и пыл разгоряченный, как в пору их ссор. Он сел на кровати, соображая то был сон или явь с голосом умершей. Слова, что когда-то бросила Лёля ему в глаза, сейчас были громкими. Они звучали в голове Фёдора Ивановича, как приговор, как неумолимый рок, который не обойти, не избежать:

– Придёт для тебя время страшного, беспощадного, неумолимо-отчаянного раскаяния, но будет поздно…, – когда вспоминал, всегда страшился этих слов, ведь они стали сбываться…

Тютчев подошёл к окну, растворил настежь створки и впустил поток свежего воздуха. Несколько раз вдохнул и сердце, что забилось после сна птицей в клетке, стало трудиться спокойнее, пришли на память слова, которые он сочинил в дороге…

Завтра день молитвы и печали, Завтра память рокового дня… Ангел мой, где б души ни витали, Ангел мой, ты видишь ли меня?

– Теперь уже сегодня…, но менять не буду, пусть так, как задумалось… Надо бы сказать Мари, что б записала.

Отпустило… Боль внутренняя ушла, стало как-то спокойней на душе, голоса смолкли, видение сна постепенно отошло на другой, ему положенный план, напряжение сбросилось… Фёдор Иванович прилёг и смог опять уснуть…

5

Проснулся только к обеду… Отдохнувший, выспавшийся Тютчев вышел к чаю. Нести давно хлопотавшая по-хозяйству, спросила мужа:

– Надолго ли ты заехал к нам, дражайший супруг? ^[12] – муж бросил быстрый взгляд на неё, «уж не иронизирует ли?», но никакой иронии не увидел во взгляде, была там, как всегда, забота и участие в нём… Тютчев благодарно вздохнул.

Люблю глаза твои, мой друг, С игрой их пламенно-чудесной, Когда их приподымешь вдруг И, словно молнией небесной, Окинешь бегло целый круг… ^[13]

– Недельки на две, может и три, как дела управятся, – и тут же почувствовал, что слукавил, жену не проведёшь словами, знала она какие дела привели его на родину, чтобы отогреться в семье, привести нутро в душевное равновесие, заправиться от родового имения энергией, а потом опять страдать и мучаться.

Юрий Горбачёв. Беседка в Овстуге

Быстренько позавтракав, Тютчев постарался удалиться в одиночество, благо раздолье было в Овстуге и было где затеряться, но он не стал прятаться, уходить за околицу, а вышел к беседке, что за мостиком. Веял свежий ветерок, было тепло не жарко, на деревне мычали коровы, пели одинокие ленивые петухи. Захотелось побыть наедине с думами, повспоминать. Тут же припомнил Полонского. Яков Петрович в то лето гостил у него, после своей трагедии, смерти сына и жены. Горело всё внутри и плакало… Достать да вынуть такую боль, не было ни сил, ни возможности. Полонский не мог понять, как ещё можно было дальше жить, да друзья в лице семьи Тютчевых душевно и близко поддержали его. Взяли с собой на лето в Овстуг. Здесь можно было обмирать от красоты и простоты природы, она подобно ветерку мягко овивала лёгким прикосновением… Его творческая натура взяла вверх, поэт дал простор взгляду в небеса, а живописец внимательно примечал земные прелести. Они постепенно заполняли пустующее пространство его мира, и горе, огонь душевных мук стал постепенно отходить подальше на задворье. Жизнь брала верх, боль притупилась, стали мысли бегать по полям творчества. Не преминул распаковать ящичек с красками и сделать несколько быстрых этюдов.