Василий Шарапов – Трое из Ларца. Рассказы и повести (страница 13)

Алексей умолк, долго смотрел на поверхность воды, в которой во множестве отражались звёзды, как вечное напоминание нашей жизни, непростой, но всё же прекрасной… Мне пожелалось ему слово сказать такое, какое могло многое объяснить, утешить, но оно не приходило, вроде крутилось вокруг да около, но ловиться на язык не хотело. Вспомнилось тютчевское, «мысль изреченная, есть ложь…». Поэтому, наверное, оно притаилось где-то вне меня? Да и надо ли ему было оно, он всё знал сам, трудными путями, горькими уроками пришло к нему это знание. Такое дорогого стоит!

И был уже глубокий вечер, и была прохлада от осени. Осень медленно, но заметно наступала. Разговор помогал не замечать её, а как закончили, то ясно ощутили её холодок. Я сказал товарищу своё сравнение с двумя стариками японцами, он живо откликнулся стихом.

Мы разъехались по домам, но ещё долго крутилось в голове хокку, что Алексей процитировал в конце беседы.

Я в полночь посмотрел: Переменила русло Небесная река. ^[15]

«Переменила русло Небесная река», но разве не прекрасно!?.. Вот так и жизнь меняет русло в прекрасное далёко, надо просто смотреть в него, чтобы что ни случилось, всегда знать, что оно есть там, куда смотришь… Вот и нашлось то, что мне никак не удавалось извлечь из себя, товарищ сам его нашёл.

4

Жизнь торопится, бежит… Мелькают за окном вехи, даты и прочие события, она как поезд, только успевай смотреть по сторонам, многое меняется на её пути. Вот только, только были широкие и красочные поля, через время уже другое, за окном её хмурые осенние леса, безлистые на фоне серого неба. Едешь, едешь они заканчиваются, рядом бежит речушка, небольшая, но воды свои исправно несёт, а если вровень с ней едешь по течению, то она набирает силушку, становится полноводной, бурлит и мутнеет. А в водах её отражается солнце заходящее, как жизнь какого-то человека, какая закончилась рано, мелькнёт отражением своим, отразится в водах и закатится за горизонт. Смотришь в окно бегущей жизни и чувствуешь её неукротимый бег. Бежит, бежит она, не останавливается…

Мне стал забываться разговор с Алексеем о «пятом угле», но не скрою, много размышлял на эту тему, трудную, тяжкую, за которой спрятались не одна и не две жизни, а многие, многие… Пытался что-то записать, но труда немалых это стоило, да и оставил на будущее. Знал одно, если мысль засела, значит точить будет, видоизменяться, но росток прорастёт. Какой он будет – жизнь покажет… Тема не для наскока, не зарисовка дальних берегов, что маячат в тумане. Здесь всё должно быть подчинено конкретики и точности. Форма? а форма это вторично, главное содержание. И чтобы от сердца шли слова, что ж буду стараться в будущем…

Тема «…угла» сама нашла продолжение, о котором я и не думал, а получилось вот как…

Как-то летним днём, знойным и вовсе удушливым ко мне заехал товарищ, читателям уже знакомый и позвал меня с собой. Я спросил.

– Далеко ли? – вопрос «куда?» не задавал, «не закудыкивал дорогу», ещё в детстве отучился…

– Увидишь, – последовал краткий ответ, – Просто надо навестить моего знакомого, почему? На месте поймёшь… Здесь рядом…

Мы подъехали к старому дому этажа на два, той ещё дореволюционной постройки из бурого красного кирпича со всевозможными орнаментами по периметру. Зашли в подъезд. Пахнуло затхлостью и сыростью. Даже после жары такая прохлада не обрадовала. Прислушался к себе, идти не хотелось, а повернуть назад не отважился, не стал разочаровывать своего приятеля. Стены подъезда были обшарпаны, местами и вовсе с обвалившейся штукатуркой, расписаны какими-то безвкусными граффити, какие часто можно увидеть на любых маломальских поверхностях. Настоящий бич современных стен, пошлый и неряшливый. Мы поднялись на второй этаж, Алексей постучал громко требовательно, но ответа не последовало. Я усомнился в присутствии, а дома ли хозяин. На что товарищ уверенно сказал.

– Дома, уверен в этом, спит наверное…, – постучал ещё громче.

Послышалось ворчание и откровенные возмущения, посылающие нас далеко. Я был в недоумении, но Алексей ещё громче стукнул в дверь и она отворилась. Первое, что я увидел, был взлохмаченный заспанный человек, злой и даже свирепый, но увидев моего друга, осклабился и мило заулыбался. Тут же юркнул куда-то в сторону и громко проговорил.

– Друже мой, приведу себя в мало малейший вид, сейчас буду.

Мы вошли. В нос ударил, просто наотмашь врезал нам стойкий запах перегара, табака, алкоголя и всех сопутствующих вонизмов. К этим запахам, если можно так выразиться, добавлялись запахи краски и её разбавителя, я хорошо их знаю, есть друзья художники. Теперь я понял, куда меня привёз Алексей… Все стены были завешаны работами живописи, и должен сказать не совсем последнего пошиба. Не было в них сверх гениального на беглый взгляд, чтобы врезалось в память, а довольно талантливые работы. Вперемешку с видами природы, хотя они были в меньшинстве, висели работы абстрактного характера, но не дребедень всякая, а в них угадывался какой-то смысл.

Вспомнились работы абстракционистов, которые когда-то мне довелось увидеть в Питере. Запомнились две работы, автора не запомнил, но они меня впечатлили. Одна называлась «Прерванная нота», вторая «Незавершённый аккорд». Так вот, они меня заставили возле себя остановиться и всмотреться в линии и цвета, красками нанесённые. Художник вольно, размашисто бросал краски на холст и они послушно легли в те линии, какие читались как «прерванная нота». Я пытался усомниться в восприятии, увидеть в этом вербальное действие названия работы на меня, но нет… На холсте художника действительно рвалась в своём высоком полёте нота, в её зените… «Воскреснут звуки – и замрут опять…». ^[16] Тоже было и с «незавершённым аккордом». Так вот работы, что висели на стенах, были не без мысли, содержательными. Это не знаю как, но чувствовалось. Мною часто воспринимается не умственно, а на каком-то интуитивном уровне, а я люблю живопись, не мазню. Это была она – живопись!.. Многие полотна были приставлены в хаотическом порядке вдоль стен, местами и вовсе сваленные в кучу. Да! здесь торжествовал беспорядок в своём величии…

В ванной что-то полетело, зазвенело, послышалась ругань, на свою неосторожность.

Я стал дальше осматривать комнату. На столе царил, по-другому не скажешь, полный бардак присущий опустившемуся человеку. Недопитое дешёвое вино, какие-то сухари и валялись крошки разных сортов и размеров на столе и полу, смятая бумага упаковок и классикой довершала картину, недоеденная рыба. Готовый натюрморт для художника.

Минут через десять показался хозяин. Ну что можно было сказать? За то короткое время, что он провёл в ванной вряд ли можно «омолодиться». Кое-как расчёсанные волосы, недельная небритость, хорошее некогда лицо смотрело на меня глазами умными, внимательными, но к сожалению помятое частыми запоями и нет-нет, да поглядывающими на недопитую бутылку.

– Друже мой, я совсем тебя не ожидал, – обратился он к товарищу моему, – а я вот видишь бухаю уже с неделю, никак выйти не могу, вроде как и незачем… Продал работёнку одну, так себе несерьёзную, вот и понеслась душа в рай…

– Да не в рай она у тебя несётся, а в самое пекло. Был же у тебя недавно, вроде как остановился, вроде же работать начал… Не могу же я с тобой жить… и водить за ручку. Я за дверь, а ты в гастроном? Вон и пойло у тебя препакостное, а впрочем какая разница какое оно…

Алексей представил меня своему другу, я пожал руку. Рука шершавая с мозолями, крепкая. Ещё подумалось, что рука такая должна принадлежать человеку волевому, но не такому, что предстал предо мною.

– Вы простите, но внутри горит всё, я приму на душу, мигом…

Налил из бутылки остаток в стакан, с торопливостью опрокинул в себя, зажмурился, скривился и непонятно было, от удовольствия или от омерзения, скорее от двух одновременно. После этого произошёл резкий поворот к напускному веселью и словоохотливости. Она была запертая внутри, а теперь перед свежим человеком стала выпирать наружу.

– А вам какие больше работы по душе? Вот эти ранние, это начало моего баловства, всё нас учили натуре, правильности, а меня воротило на абстракционизм, на кубизм, знаете это течение? – я кивнул головой, – так вот кубизм быстро отошёл от меня, мне больше ложится абстрактный экспрессионизм, там мысль ложится как ей вздумается, бросил мазок и вот тебе и мысль улеглась. А это сейчас в большом интересе у любителей живописи. Такие полотна и берут с охотой.

Я не был великим знатоком абстрактной живописи, если у меня возникало что-то внутри, какой-то отклик, я проникался и было такое редко, большей частью я руководствовался словами Святослава Рериха, который на вопрос, а вам нравится такая живопись? он ответил примерно так, что если бы то, что изображают абстракционисты вдруг ожило, то каково было нам живущим людям среди такого хаоса жить.

Это вольными словами я и выдал своему новому знакомому.

– По мне, так это хаос мыслей и никакой, убей меня! гармонии я не нахожу, но…, должен признаться, что за редким исключением есть работы ассоциативного плана, которые я не могу отвергнуть. Имеются такие и среди ваших плотен. Я показал какие…

Он обрадовался, хотел тут же, я так думаю, ввергнуться в поток красноречия о великом значении ассоциативной живописи, но его прервал Алексей и отвел в сторону. Были у них свои секреты, да мне признаться было это на руку, не люблю излишнюю говорливость, напитанную опохмелятором.