Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 44)
Наука - общественная наука - внемлет власти, а не наоборот. Государь нечувствительно (а иногда и очень чувствительно) диктует академикам правильные теории. Поскольку у каждой страны существует собственная власть, то у каждой страны существует и будет существовать локализованная историческая наука, услужливая и покорная.
Одни лишь амёбы беспристрастны.
Вид из окна или Гулливер на распутье{54}
Смотреть на мир как можно шире – естественное желание. Охотник ли ты, дичь ли - не столь и важно. Важно вовремя заметить объект, а уж затем поступать по обстановке. Бежать к или от.
И потому родные просторы внушают чувство сродни религиозному. Вот она, видимость миллион на миллион! Душа поет! Никто не подкрадется, не съест – по крайней мере, внезапно. Есть время дослать патрон в патронник.
Человек нуждается в обзоре. Вид из окна – один из главных критериев при выборе жилья, будь то гостиничный номер на неделю или дом на всю жизнь. Видишь стену соседнего дома, одна цена, видишь Фудзияму – другая. И ты другой.
Искусственная среда, создаваемая человеком, повторяет среду естественную. И здесь многие предпочитают обзор, возможность окинуть взглядом как можно большую часть виртуальной действительности. Великие мастера прошлого и настоящего не жалели ни холста, ни мрамора, ни композитных материалов. Зевс одними габаритами внушает уважение. Петр – так воистину великий. "Заседание государственного совета", "Девятый вал", "Явление Христа народу", "Гибель Помпеи" – вот она, крупная форма во всём своём великолепии.
Кинематограф раздвигал горизонты – от стандарта к широкому экрану, к широкому формату. И телевизоры ценились если не за вес, то за площадь кинескопа - определённо. Как гордились и радовались люди, меняя четырнадцатидюймовый монитор на пятнадцатидюймовый, а там и на семнадцатидюймовый!
И действительно, в больших мониторах мир становился просторнее, не жал в плечах, давал дышать глубоко, полной грудью. Даже ноутбуки в ущерб предназначению становились всё больше и больше.
Но вместе с макромиром существует и микромир, в котором тоже можно жить, и даже жить комфортно. Экраны мобильных устройств решительно направляют потребителя в страну лилипутов. Они малы по определению, иначе какое ж это будет мобильное устройство. Не ты выбираешь мобильность – она тебя выбирает. Мегабайтные, а вскоре и гигабайтные потоки мобильных сетей четвертого поколения – аргумент внушительный. И потому хочешь, нет, а приспосабливайся к миру миниатюры. Экраны размером с почтовую марку, хорошо, с
Доводы эти умозрительные, ничем не подкрепленные. Импринтинг и только. Лишись я вещей привычного мне размера на месяц-другой, а потом получи мобильник хоть с "Мёртвыми душами", хоть с "Войной и миром" – тут же прикипел бы к девайсу намертво. А если бы, как Маугли, воспитывался среди мобилофилов, то и очередного "Терминатора" на волшебной почтовой марке смотрел бы с жадностью. Но, имея каждодневный доступ к большому экрану, на мобильнике буду читать разве что заголовки новостей.
Гулливер путешествовал последовательно: сначала побывал в стране лилипутов, затем – великанов. А если приходится одновременно жить и там, и там? Недолго и запутаться.
Хорошо бы объединить оба мира. В голове. Чтобы большому потоку бит – большой обзор, чтобы и текст, и видео проецировались прямо на сетчатку, или хотя бы на монокль, что прежде составлял неотъемлемую часть опереточных (и не только) аристократов. Или на пенсне, которое неизвестно зачем носил булгаковский Коровин.
То есть это раньше считалось, что "неизвестно зачем".
Теперь-то я знаю…
1913{55}
Итак, через неполных сорок месяцев нас ждет великий юбилей: столетие со дня одна тысяча девятьсот тринадцатого года. Немного рано я о нём вспомнил, но лучше рано, чем никогда. Тринадцатому году – тринадцать ударных статей!
Сейчас этот год (1913) подзабыли. А не так давно он был отправной точкой, мерилом всего. Шла ли речь о тракторах, о нефтедобыче или о родильных домах, непременно вспоминали тринадцатый год и сравнивали с ним: во сколько раз больше стало всего сущего. Получалось – изрядно! хорошо потрудились! молодцы! Всё, понятно, благодаря мудрому руководству. А то б, глядишь, и ходили за сохой в лаптях и без флюорографии. Теперь не так, теперь вместо сохи атомная бомба, и лошадь опасливо косится, влача её по полю – не ухнет ли?
Вообще, статистику в пору застоя любили. Каждый квартал газеты (может, и не все, но "Правда" - точно) выходили со сводками Центрального статистического управления. Всю полосу, а порой и не на одну, заполняли мегатоннами выплавленной стали, мегаваттами произведенной электроэнергии, килоштуками изготовленных комбайнов, "Дон" и "Нива" – отдельной строкой. Рядышком показатели за прошлый год. Выводы всякий мог сделать и сам, но – на всякий случай, верно, – их делали экономические обозреватели. Получалось ярко, светло, оптимистично.
Сейчас как-то не принято делиться с народом успехами. Их, успехи, вкушают ночью и под одеялом, а чтобы в газетах, ежеквартально, каждую отрасль отдельно, не забывая ни о трикотажных изделиях, ни о бульдозерах, ни о поголовье скота, рогатого и нет, стесняются. Можно, конечно, зайти на сайт федеральной службы государственной статистики, но это уже не то. И сложно для разумения, и наглядность не газетная, всё больше рубли и проценты. А я жажду штук и тонн. Не исключаю: проявив настойчивость, выдержку, мужество и героизм, пытливая натура доберётся до сути – и тогда выдержка, мужество и героизм понадобятся опять. Одно ясно и без настойчивости: статистика утратила функцию наглядной агитации. Возможно, оно и к лучшему, но всё-таки хотелось бы большей популяризации наших достижений. Я для статистики человек не посторонний. Уже тридцать лет (ужас-ужас-ужас), как я ежедневно заполняю статистические талоны принятых пациентов. Заполняю, в конце месяца отдаю в оргметодотдел, и – всё. Обратная связь непостижима, проявляется преимущественно в том, что врачу предписывается больше заполнять бумажек, больше принимать больных и… и, пожалуй, всё. Никаких внятных аргументов, почему раньше на больного отводилось восемь минут, за которые следовало заполнить шесть бумажек, а теперь шесть минут и восемь бумажек соответственно (это условно, у каждой врачебной специальности свои нормативы), я не слышал.
Иная статистика мне очень даже доступна. И её смело можно переносить на плакаты, как показатель безусловного и неоспоримого прогресса.
Интернет! Объём принятых и переданных данных растет неудержимо. Если тринадцать лет назад при заявленной скорости связи с миром 14.400 кб в секунду (тогда любили спорить, что такое Кб – килобиты или килободы), я вел счет на мегабайты в месяц. Впрочем, не вел, месячный расклад был таков: 15 у.е. – абонементная плата, 10 у.е. за почтовый ящик и, кажется, 1 у.е. за час коннекта, постоянно соскакивавшего с 14.400 на 4.800 а то и вовсе умирающего. Зато теперь… Вот оно, несомненное преимущество современного общества. Завоевание.
Правда, возникает вопрос: увеличив тысячекратно трафик, стал ли я тысячекратно если не умнее (ум от трафика не зависит), то информированнее? По сравнению с 1995 годом? 1985 годом? 1913 годом? Могу ли я на основе получаемых данных принимать решения, способные влиять на меня лично, на окружающих, на общество в целом? Или вся радость в том, что я (разумеется, легально, за денежку) могу скачать запись любимых филармонических оркестров, а прежде приходилось покупать виниловые грампластинки "по рубль сорок пять" за диск?
И это прогресс.
В одна тысяча девятьсот тринадцатом году прогресс был очевиден и неоспорим. Икс-лучи, синематограф, в каждой приличной квартире телефон и граммофон, аэропланы и радио обещали в ближайшем будущем ликвидировать понятие "далеко". Жизнь казалась прочной и устойчивой: в Думе что-то говорили, в Зимнем что-то решали, народ в поте лица добывал хлеб свой, и хлеба почти хватало.
Но за тринадцатым годом шел год четырнадцатый…
Путь Поэта{56}