Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 46)
Теперь он не голодная братия, напротив: когда Белинскому понадобились средства для поездки на юг, Некрасов без колебаний отдает тому вырученные за очередной сборник две тысячи рублей.
И Белинский – берёт.
Карьера альманашника – эпизод, а не конечная цель, планы Некрасова идут дальше. Он хочет издавать журнал!
В девятнадцатом веке были периоды, когда литературные журналы претендовали на интеллектуальное и даже политическое лидерство. Они играли роль если не партий, то общественных движений. Хотя почему не партий? Не всякая нынешняя партия имеет столько сторонников, сколько имел их популярный журнал. Он, журнал, создавал общественное мнение; в определенном смысле журнал и был общественным мнением. И потому издатель журнала в глазах читающей публики представал фигурой важной и значительной, никакого сравнения с альманашником.
Но партии нужен вождь. Некрасов, которому ещё не исполнилось и двадцати пяти лет, понимает, что эта роль ему не по плечу. Пока не по плечу. Но у него на примете есть отличный лидер, харизматичный, бешено популярный среди молодежи: это Неистовый Виссарион.
В России двадцать первого века пока нет адекватной фигуры, и нам трудно представить, насколько велико было влияние Виссариона Григорьевича на образованную часть общества. Если лучших писателей приравнять к генералам, Пушкина и Гоголя – к маршалам, то Белинский минимум генералиссимус, может, и того крупнее. Ведь именно он определяет, хороша повесть или дурна, удалась она или нет, наградить автора добрым словом или велеть повеситься на собственных воротах. Белинский к тому же увлекся идеями социализма, а "Отечественные записки" для этого нового вина были явно старым мехом.
И потому участь Белинского предрешена – он будет знаменем некрасовского журнала! Лучшего журнала России!
Спасение утопающих{58}
Я на самое короткое время расстанусь с Некрасовым. Он поймет: когда рядом тонет человек, можно и должно отвлечься от вечного ради сиюминутного. Хотя почему – сиюминутного? Люди и в огонь, и в воду, и в медные трубы попадают постоянно. Нужда в спасателях зачастую превышает их, спасателей, возможности. Потому встает вопрос: кого вытаскивать из воды, а кому позволить утонуть? Этот вопрос любили обсуждать в восьмидесятые годы, видно, неясное предчувствие пробивалось наружу, стремясь стать ясным. Итак, тонут академик и плотник, кого спасать мореплавателю?
Ответы обыкновенно давались обтекаемо-корректные – спасать того, кто первым под руку подвернется. Это верное решение: если раздумывать, колебаться, размышлять, утонут оба, счёт ведь на секунды идёт. Но тут ведь и ещё одно обстоятельство действует, талант вовремя подвернуться под руку. У одного такой талант есть, и его спасут. А у другого – нет. И проблема не только в том, кого спасать, но и в том, кому тонуть. На "Титанике" шлюпок хватало не всем. Одни с боем отвоевывали место, другие уступали его женщинам и детям. Кстати, пишут, что процентное соотношение спасшихся мужчин среди пассажиров третьего класса оказался выше, нежели среди пассажиров класса первого. Ну, а женщин – наоборот.
По счастью, много в нашей стране мест, где нет ни морей, ни даже рек, а если и есть реки, то "Титаник" в них не поместится. Поэтому задача спасения на водах для большинства остается лишь поводом поговорить. Но все-таки, все-таки… Есть ведь и житейское море, а в нем люди тонут беспрестанно. Омуты нищеты, водовороты безденежья, цунами безработицы. Денег на всех не хватит, кого выручать?
История со стабилизационным фондом отчасти дала ответ, кто более матери-истории ценен.
С позиции богов-олимпийцев, возможно, чем больше потонет слабых и беспомощных, тем лучше, недаром свой вариант Всемирного Потопа встречается в легендах многих народов. К погружению товсь! Проблемы у "АвтоВАЗа", притих и уже не пускает пузыри воронежский авиазавод – то ли выплыл, то ли окончательно утонул, система здравоохранения поражена троянами и прочей вирусной инфекцией. А уж многострадальное село… На призывы о помощи иногда и откликаются: наносят визиты, говорят положенные слова, подписывают протоколы о намерениях. Главное-де не паниковать и сохранять спокойствие – олимпийское спокойствие! – а там видно будет.
Но оставим наболевшее, абстрагируемся от собственных забот и возьмем профессию достаточно редкую и для большинства непосредственно на повседневную жизнь не влияющую.
На днях гроссмейстер Олег Корнеев посетовал, что никто не хочет спасать шахматистов. Хоть обкричись, круга с корабля современности не бросят. Если в советские времена "гроссмейстер" звучал гордо, то сегодня это джентльмен, в поисках десятки кочующий с турнира на турнир. Призовые измельчали до неприличия, да и получают их только победители. А остальным как жить? Шахматист хочет и пить, и есть каждый день. Гроссмейстерство далось тяжким, напряженным трудом, а отдача с каждым днем иссякает. Компьютерные программы превращают творческий труд в зубрежку рассчитанных "Рыбкой" или "Фрицем" дебютных и прочих вариантов, зрителю это не интересно, у него дома свой аквариум с рыбками, и остается гроссмейстер с мытой шеей, но без перспектив в будущем. Все перспективы в прошлом, когда шахматы получали поддержку партии и правительства, а "шахматисты как сыр в масле катались" – это я цитирую гроссмейстера Корнеева.
Почему-то вспомнилось, как, прочитав в учебнике по кожным болезням о "высыпаниях цвета семги", мы допытывались у преподавателя, какого она, семга, цвета. Чтобы не перепутать и не ошибиться в диагнозе. В ответ преподаватель подвел нас к больному, показал сыпь и сказал: "Смотрите и запоминайте: именно такого цвета семга и была!" А, понял, почему: с маслом в Воронеже тоже случались перебои, быть может, потому что в нём, в масле, слишком уж много катались шахматисты, и по санитарным соображениям продукт просто выбросили.
Феномен расцвета шахматной жизни в Советском Союзе заслуживает самого тщательного изучения историками, социологами, экономистами и контрразведчиками, но мне кажется, что в случае реставрации "власти рабочих и крестьян" она, власть, будет занята совсем другими проблемами, и шахматистам уповать на историческую петлю не стоит. Удавит.
Но всё-таки: готово ли общество спасать шахматистов по принципу "мы в ответе за тех, кого приручили"? Или решение будет таким: "Мы вас туда не посылали, любишь кататься, люби и саночки возить"?
Долгосрочных прогнозов не делаю, но рецепт, как вернуть обществу интерес к шахматам, у меня есть.
Значит, так: требуется шахматист, который победит лучшие шахматные программы. Один матч, другой – и человек всё время на коне. Уверен, что после этого уважение к людям, одолевшим софт и хард, поднимется до небес, нас всех наполнит вера в собственные силы, а родители вновь станут искать возможность пристроить ребенка в шахматную школу.
Как их побеждать, программы? Если взламывают банковские коды и пентагоновские кибербастионы, как-нибудь найдут уязвимости и в "Рыбке".
Хотя можно поступить и проще – договориться. В этом году выиграет человек, в следующем – программа, потом опять человек, потом опять программа. Ажиотаж обеспечен. И люди сыты, и рыбки целы. Нечестно? Зато прибыльно. Договорные матчи в футболе процветают, но футболисты процветают тоже.
Шахматам пора определиться, искусство они, наука, спорт, или просто взять да и податься в шоу-бизнес.
Тогда и в спасательных кругах не будет никакой нужды. Он, шоу-бизнес, плывуч невероятно.
Путь Поэта.
Перо в камне{59}
Журнал Некрасов создает стремительно. От начала хлопот по устройству журнала до выхода в свет первого номера проходит девять месяцев, естественный, установленный природой срок. За это время Некрасов совершил невозможное – или то, что казалось невозможным его друзьям и недругам.
В тысяча восемьсот сорок шестом году журнальное дело вполне сформировалось. Новичков не звали, о новичках не скучали, разрешения открыть собственное издание давали крайне редко: государь решил, что журналов "и без того много" (собственноручная резолюция Николая Павловича, человека умного, решительного, твердого – и крепко пострадавшего от историков). Некрасов перекупает издание, уже существующее. Впрочем, и будь у него разрешение, вряд ли он отказался бы от "Современника", ведь это журнал Пушкина. Преемственность! Правда, Плетнёв довел издание до состояния ужасающего, но кто такой Плетнёв? Профессор, теоретик, идеалист.
Итак, есть Белинский – лучшее перо России. Есть журнал, как бы завещанный Пушкиным (время сотрет это неуместное "как бы"). Дело за малым, за авторами и за подписчиками.
И первых и вторых в сороковых годах девятнадцатого века не в избытке, на всех не хватает, и среди журналов свирепствует отчаянная конкуренция, что идет литературе в целом на пользу, но каждому конкретному издателю – во вред. Получить подписчика для себя почти наверняка означает отнять этого подписчика у другого, что возбуждает взаимную неприязнь. Потратиться на журнал способен только человек обеспеченный: годовая подписка на некрасовский (уже некрасовский!) "Современник" объявлена в пятнадцать рублей серебром, то есть около пятидесяти рублей на ассигнации, месячное жалование далеко не последнего чиновника. Конечно, круг читателей растет по мере роста благосостояния, но пока солнце встанет… Нет, тут требуются локти, и локти железные. Расчёты Некрасова таковы: тираж в тысячу шестьсот экземпляров только-только окупает издание, но каждый подписчик сверх этого – верный барыш (слово "барыш" Некрасов употребляет безо всякого смущения, жеманство столбовых дворян его смешит). И Николай Алексеевич организует невиданный для тех времен рекламный штурм: публикует объявления в изданиях конкурентов (те рады сегодняшней плате и не думают о завтрашних убытках), рассылает по городам и весям рекламные листовки, расклеивает пребольшие афиши, вербует сторонников и подписчиков нового журнала "путем взаимной переписки". В итоге в первый год взят рубеж в две тысячи подписчиков – успех несомненный.