Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 41)
Хорошо, журналы, оперы… Но ведь целые науки попадали под горячую руку. В моём "Кратком философском словаре" 1954 года на орехи достается самой квантовой механике:
Или генетика. Что крамольного, опасного, пугающего усмотрела власть в опытах монаха Грегора Менделя на гороховых грядках, чтобы сляпать гротескное ругательство "Менделизм-вейсманизм-морганизм"? Неужели харизма Распутина перетекла в Трофима Лысенко, и народный академик стал самостоятельной фигурой на придворной доске, или, по крайней мере, фигурой, кому-то очень нужной? Но почему – нужной? И кому? Власть сама по себе и спорт, и искусство, и наука, она требует воистину недюжинных талантов. И при этом отвлекаться на опыты с горохом?
Основной вопрос послевоенной истории СССР заключён в следующем: почему власть ополчилась на генетику и кибернетику? Поверхностные ответы, мол, Лысенко не переносил Вавилова (к тому времени давно покойного), не выглядят убедительными и потому не принимаются. Ответ может быть и глубже, и проще, и страшнее.
И рискнувший заглянуть во тьму сороковых может найти много такого, чего и не захочет находить.
Потому, наверное, желающие рисковать в очередь и не становятся.
Кажется, что все эти вопросы – лишь игра праздного ума, никакого отношения к повседневным нуждам не имеет. Куда важнее решить, переходить ли на Win 7 сразу или подождать непременного сервиспака, учить ребенка английскому языку (чтобы уехать) или китайскому (чтобы остаться), наконец, строить дом в деревне или покупать билет на пароход. Мендель, Мандельштам, Гейзенберг – все это в прошлом, сдано в архив. Однако рефлексы власти схожи и в случае с квантовой физикой, и с нефтяной химией. Все повседневные, житейские вопросы зависят от того, что именно произойдет сегодня или завтра на Олимпе: оперу ли запретят, Интернет или праздное времяпрепровождение без конвоя.
В тени титанов{49}
Лермонтов назвал Печорина героем нашего времени отчасти и в ироническом смысле - мол, каковы времена, таковы и герои. Времена же, по мнению армейского писателя девятнадцатого века, стояли прескверные. Потому Печорин совершал не подвиги, а маловразумительные поступки, из которых, собственно, и складывается повседневная, негероическая жизнь. Так он вместе с Онегиным и открыл галерею "лишних людей".
Вообще, герои в высоком значении слова плохо приживались в литературе позапрошлого столетия. Обломов и Башмачкин, Рудин и дядя Ваня, Катерина и Антон Горемыка никуда не вели и ни с кем не сражались, а если и совершали нечто необычное, то пользы от этого никто не получал, и меньше всего они сами.
Двадцатый век реанимировал истинных героев. На лихом коне, с саблей наголо проскакали они весенней гулкой ранью по белым станицам и страницам - и исчезли. Слишком много в них было смелости, дерзости, порыва, желания ломать. А требовалось - строить, терпеливо и послушно. Тогда пришли строители, пришли всерьез и надолго. Они рыли каналы, возводили цементные заводы, прокладывали железнодорожные магистрали, и всё - в суровой обстановке, в борьбе с природой, трудностями и врагами. Рядом со строителями объявились и председатели, ведущие крестьян от сытой, но малосознательной жизни в голубые дали светлого будущего, будущего, в котором Антону Горемыке и в голову не придет удаляться в сарай, чтобы вешаться на вожжах. И сарая подходящего не станет, и вожжей тож. Зачем вожжи безлошадному?
Писались книги часто по классическим канонам жития святых и великомучеников - герои претерпевали различные страдания, слепли, глохли, теряли конечности, их разбивал паралич, травили враги, но неколебимая вера вела к цели и, одновременно, содержала в себе бесценную награду.
Литература военного времени есть отдельный феномен, породивший сонм героев самого высшего качества. Но по возвращении к мирной жизни герой опять-таки шёл либо в строители, либо в председатели, подчеркивая незыблемость курса на счастье.
Затем наступило время ученых, конструкторов и мечтателей. Учёные, преимущественно физики-ядерщики, проникали в тайны вселенной, конструкторы проектировали научные объекты, а мечтатели претворяли проекты в жизнь, зачастую, опять же, в труднодоступных и малообжитых местах, невзирая на временные лишения и временные же тяготы.
Но к началу восьмидесятых энтузиазм спал, и лишние люди один за другим вновь потянулись на страницы литературных произведений. Среди них были и разочарованные военные, и конструкторы, променявшие кульманы на заступы, и поэты, ищущие отдохновения от мира вещей в мире нестяжательства. Уже тогда проницательные читатели поняли: добра не жди. Лишние люди есть прямой и недвусмысленный индикатор болезни. Если их масса превышает критическую, конструкция начинает трещать, проседать, а то и рассыпаться, как наспех выстроенные павильоны после обильного снегопада. Для определения состояния государства нет нужды содержать полки аналитиков и дивизии сикофантов, достаточно почитать художественную литературу, играющую роль медицинского термометра. Если температура не в порядке, пора принимать меры и общество лечить. Жаль только, что лечение зачастую сводится к встряхиванию термометра, но что делать, каковы врачи, таковы и методы...
Очередное смутное время породило героев мелких, но чрезвычайно активных. Они не рассуждали, а действовали - прыгали, ползали и летали, кусались просто и со смыслом, пили кровь и откладывали яйца - в общем, жили в единстве с собственной натурой. Бандюки и проститутки в умах доверчивых людей возглавили списки героев нашего времени, школьники расспрашивали, в каком институте учат на рэкетиров, а школьницы покупали пособия по обслуживанию на рабочем месте. В двадцать первом веке свято место заняли силовики и депутаты (впрочем, скептики считают, что это лишь метаморфоза, смена личин, а поскреби - всё те же бандюки и проститутки). Но и депутаты самой бойкостью выдавали шаткость собственного положения. Истинный хозяин жизни в сознании обывателя нетороплив, солиден и спокоен.
И вот он пришел, умный, величавый и немного загадочный человек. Пришел, и если еще не воспламенил народ совершенно, то, по крайней мере, растопил лед сердец. Сегодняшний сверхгерой и дамского романа, и детектива, и мыльной оперы - олигарх, самодостаточный человек, богатый настолько, что способен составлять конкуренцию власти. А власть конкуренции не любит. И конфликт олигарха и власти есть один из главных сюжетов литературы двадцать первого века.
Это отсылает нас к мифам Древней Греции, битве богов и титанов. Без особого напряжения можно найти среди сегодняшних героев и свергнутого Кроноса, и громовержца Зевса, и страдальца Прометея.
Это говорит о том, что в споре литературных героев насекомые уступают место динозаврам, что не может не радовать хотя бы потому, что в ближайшее время следует ожидать появления и Геракла, и Ясона, и Одиссея. А уж Одиссей, как ни посмотри, личность несравненно более приятная, нежели Блоха, Клещ и Моль.
Даёшь Ихтиандрию!{50}
Шестидесятые годы прошлого века останутся в истории эпохой научно-технических романтиков. Понятно, для эпохи десятилетие, пусть даже два-три, срок несоразмерно короткий, но те годы стоят иных веков. Люди стремились в Космос. Люди стремились в Океан. Люди стремились во Время. Казалось, что всё это – всерьёз и надолго. Сначала межпланетные, а потом и межзвездные поселения. И акваграды на нашей планете. Акваград не нужно путать с аквапарком. В акваграде люди не просто живут и работают, а преотлично живут и преотлично работают: пасут китов, разводят трепангов и дальневосточных крабов, изучают Атлантиду, а на досуге катаются на дельфинах или собирают сокровища затонувших кораблей. Для человека континентального, скажу больше – чернозёмного, лишь изредка выбирающегося к морю, подобная жизнь представлялась раем и коммунизмом в одном флаконе. Теплая чистая вода, рыбки-водоросли-кораллы, волшебное чувство парения над глубиной – и за это ещё будут деньги платить, жаль, недолго: ведь их, деньги, вскоре отменят раз и навсегда. Каждому по потребностям!
И научно-популярные издания подтверждали: Океан и Космос зовут. Буржуазный поп Мальтус стращал голодом, скученностью и прочими безобразиями; он не предвидел мощи человеческого разума, раскрепощенного Революцией (Октябрьской ли, генетической, научно-технической – выбирайте сами). Сколько народу можно разместить хоть на Марсе, хоть на континентальном шельфе? Без точных подсчетов ясно: много! Про космос в другой раз, а вот шельф – это новая целина, разве нет?