Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 267)
Поскольку же талант – стихия, его и выгодно использовать, как стихию. Превратить в механическую энергию. Ветер крутит ветряки, Ниагарский водопад заставляет вращаться турбины, лесные пожары расчищают местность от мусора – пластиковых бутылок, мешков, окурков.
Направляя талант в иерархические турбины (аспирант, кандидат наук, доктор наук, академик), общество получает уже не разрушителя, а охранителя скреп. Вцепившись всеми конечностями в каменистую тропу, выглядывая всякую выемку или камешек, пригодный для продвижения дальше, человек излучает сигналы подчинения, а не творчества. Мне как-то пришлось узнать, какие действия приходится совершать претендентам на избрание в действительные члены Академии Наук СССР. Та же каменистая тропа, которую нужно не просто пройти, а пройти с подобающими ужимками и кланяться, кланяться, кланяться… А где и ползком. Тут-то и ловушка: многие ли способны и кланяться, и ползти одновременно? Кстати, тот человек академический лабиринт проходил трижды, в итоге из него живым не выбрался и шапочкой академической не украсился. Инсульт.
Теоретически творческая, интеллектуальная жизнь общества должна напоминать ветвистое, а то и многоствольное дерево, вроде баньяна. Десятки теорий, сотни гипотез, тысячи интуитивных догадок.
На самом же деле дерево это – пирамидальный тополь. А лучше – бамбук. Нет, я знаю, что бамбук – трава и растет дружно, образуя заросли, но уж больно нравится мне образ: одинокий бамбук посреди пустыни. Это и есть – в идеале – интеллектуальная модель стабильного общества. Копьё в небо.
Все побочные ветви, что в науке, что в искусстве, стараются отсечь, и отсечь поближе к стволу. Пила чаще всего экономическая: лиши ветвь притока жизненных соков, она сама засохнет и упадет (а валежник – ценный возобновляемый источник энергии). Сколько космических проектов существовало в СССР на рубеже пятидесятых-шестидесятых годов? Один за другим отрубили все, лишь верный «Союз» ещё бегает, словно пёс за палкой, на орбиту и обратно. Сколько электронно-вычислительных систем существовало в те же шестидесятые? Открытая архитектура IBM отрубила ветви напрочь (опять же я знаю, что компьютеры – это не только и не сколько ПК, но пренебрегаю оттенками ради контраста). Ах да, есть и Маки… Тридцать лет назад их, IBM и Мак, легко различал всякий, сегодня же это, извините, тандем.
Автомобили, самолеты, кинокартины и эстрадные певцы отличаются преимущественно по названию, и то не всегда. Наиболее наглядный предмет – архитектура. Миллионы схожих коробок по всей планете. Превращение баньяна в бамбук оправдано экономически? А судьи-то кто? Экономика тоже отсекает от себя всякие школы, теории и гипотезы, обретая стройность бамбука, единственно верного учения. А дойдёт до дела, кризиса какого-нибудь, или финансовой катастрофы, то экономическая наука как бы и не причём: учёные-экономисты обыкновенно выступают в роли комментаторов происходящего, а никак не подсудимых. Моя хата с краю (в смысле – на другом краю планеты), а то, что я советовал вам месяц назад переводить доллары в гособлигации, так экономика – наука неточная. Вольно ж вам слушаться!
Талант затратен. Каждый реализованный талант воздействует на общество, заставляя его напрягаться, бороться и преодолевать. Это для общества, возможно, и полезно, но вопрос-то в том, возобновляема ли энергия, идущая на борьбу и преодоление? Вдруг – нет? Вдруг, исчерпав наличные силы, мы уже залезли в кредит из тех, что сегодня предлагают с каждого рекламного забора?
Как пример, посмотрим на талант, создающий маломатериальные ценности: художников, писателей, певцов или артистов. За время творческой карьеры каждый гений заработал по миллиарду. Для овеществления, обналичивания этих миллиардов нужно вырубить столько-то деревьев, выкачать столько-то нефти или газа, поймать столько-то косяков рыбы, сжечь в топках столько-то угля.
Гений материальной сферы, конструктор или химик, ещё более затратен – ему леса, месторождения и рыбные косяки нужны и в процессе реализации таланта, и в процессе вознаграждения за талант. И получается, что каждый реализованный талант, каждый признанный гений – это минус месторождение, лес, биологический вид. Хорошо, если этот миллиард вернётся на вторичный рынок, в производство, а если нет, если деньги уйдут на пропитание голодающей Африки, контакты с внеземными цивилизациями или поиск, развитие и сопровождение новых талантов? Открывается такая воронка, что невольно думаешь: вдруг чёрные дыры вселенной возникают там, где число талантов превысило критический уровень?
Вот потому-то не каждому таланту удаётся расцвести хотя бы наполовину. Инстинктивно ли, продуманно (вот тут можно заняться конспирологией), но таланты ищутся и отбираются, но только не так, как я ждал в школе, а наоборот. Не с целью развития, а ради доведения до уровня плинтуса или около того. В масштабах школы подобное проделывают с умником, в масштабах района со школой, в масштабах планеты – со страной.
Поэтому талантам, если таковые рискнут объявиться, следует быть скромнее. И творить с оглядкою, всё больше в макетах и чертежах, не воплощая звездолёты наяву. И цену за талант не драть, а то хватили – миллиард! Прожиточный минимум, ну, полтора, два, столько планета стерпит. И довольно. Правда, в рыночной экономике подобное развитие сюжета маловероятно. Скорее, охотники за талантами займутся охотой в привычном значении слова. Прицел, выстрел, и освежёванная тушка уже висит на поясе.
О пользе фиктивных кандидатов наук вкупе с докторами{402}
Иду по дорожке неспешно, старясь не пыхтеть, порой даже удаётся сказать одну-две фразы покороче. Дорожка ведёт к Малому Седлу, что на вершине парка, поднимая за сто метров пути на два, чаще на пять, а порой и на пятнадцать метров, отсюда и моя торжественная поступь. Таких, как я, много, поскольку парк известный, кисловодский, и едут сюда пить нарзан и гулять по дорожкам люди, озабоченные здоровьем. Или просто хотят рассеяться, вот как я.
Идём, рассеиваемся. Не факт, что каждый дойдёт до цели, не каждому и полезно достичь вершины. Терренкур – штука серьёзная, главное — не навредить.
А мимо то обгоняя, то навстречу бегут спортсмены, на форме у которых написано «Россия», «Украина» или просто «Владимир». Неподалеку расположена олимпийская база, вот и тренируются спортсмены в условиях среднегорья. То там, то сям видны группки по три, четыре, восемь человек, которым тренер что-то втолковывает, показывая бумаги с графиками и результатами. Краем глаза слышишь «А вот на Европе…», а повезёт — разберёшь слово «Сочи». Вероятно, далеко не все будут стартовать на Олимпиаде, некоторым, по виду, в юниорах бегать и бегать, но бегут на Малое Седло, и ветром от них – как от самолёта на сверхзвуке.
И обыкновенные, неспортивные обыватели смотрят вслед спортсменам со смесью зависти, восхищения и желания.
Среди нас, бредущих по дорожкам, кого только нет. Наверняка найдутся и люди науки. Кандидаты, доктора, профессоров дюжина или две. Вполне возможно, что и академики есть, но сейчас не принято носить нарочитую шапочку, так что различить академика среди неакадемиков сложно. Ну и что? Скажи вслух, громко: «Глядите, кандидаты наук идут!», многие ль оглянутся? Идут и идут себе, неузнаваемые, никому не интересные, разве что себе и близким родственникам. Никто не смотрит на них с завистью и восхищением. И с докторами та же картина. Люди науки редко становятся объектом поклонения публики. Много ли фан-клубов у российских учёных, много ли преданных поклонников, кочующих параллельно с учёным от симпозиума к симпозиуму? Нет, народ решительно предпочитает учёным спортсменов, и спроси любого, хотел бы он пробегать марафон за мастерское время или же вместо этого иметь диплом кандидата каких-нибудь наук, боюсь, большинство выберет марафон. И не стоит объяснять это незрелостью молодости: с возрастом, пожалуй, цена способности пробежать марафон будет только расти.
Обличать обывателей, ругать их за косность и простоту вряд ли стоит. Выгода здорового тела понятна изначально. Тысячи поколений естественного отбора свидетельствуют в пользу могучих мускулов, здоровых зубов и острых когтей. С научным же складом ума — ума, разгадывающего абстрактные загадки природы вроде вычислений расстояния до ближайшей галактики, ясно не вполне. Как относились к абстрактному теоретику в племенах, населявших планету двадцать тысяч лет назад? Боюсь, как к ботанику в пролетарском районе. Практический ум, способность распознать необходимое и пути наилучшего подхода к нему – это иное, это, скорее, политика, а вот чистая наука, какова привлекательность её носителей? Тут без покровительства просвещённого монарха не обойтись, а до просвещённых монархов неолитическому обществу зреть и зреть.
И лишь в эпоху Возрождения, когда польза от наук становится очевидной, учёный потихоньку набирает социальный вес. Хотя и тогда учёный в зеркале литературных произведений современников — фигура преимущественно юмористическая. Изредка мистическая: не заключи Фауст договор с нечистым, кто б его знал, этого Фауста? Или кто-то помнит вклад в науку рискованного доктора?