Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 268)
Вспомните, как отозвался Сумароков на смерть Ломоносова.
В эру индустриализации учёный на время превращается в героя, но чаще не положительного, а в злого гения: то мертвецов начнёт оживлять, то разводить крыс величиною с волка, а то и сразу примется бороться за трон Властелина Мира, используя в качестве аргумента невидимость, Машину Внушения, полчища железных воинов и прочие плоды своего извращённого ума. В этой ипостаси он и по сей день живёт на экранах кинотеатров: Голливуд, распробовав сюжет однажды, возвращается к нему снова и снова. Отгрызёт нужный кусок, прикопает, чтобы протухло (он, как медведь, любит тухлятинку), и уйдёт лет на пятнадцать. А потом опять воротится. Но фильма серьёзного и новаторского ждать всё тяжелее. Трудно представить, что фильм уровня «Девяти дней одного года» снимут сегодня. Хотя, если помечтать как следует…
Сегодня человек с учёной степенью – явление обыденное. Мелкий и средний чиновник – кандидат, крупный зачастую и доктор наук. Организаторские способности чиновников делают процесс вхождения в науку практически нечувствительным: отдать нужные распоряжения нужным людям и, при необходимости, отслеживать процесс. Люди менее значительные пишут сами – в жизни пригодится. Скопировать, вставить, проверить согласованность стыков. И лишь немногие пишут своё – не обязательно, впрочем, дельное. В итоге на учёного стали смотреть как на чиновника, то есть оценивая его шесток в общественной иерархии. Влияет ли на денежные потоки, а если влияет, то как. МНС в подобных условиях — человек почти обречённый.
И как молодой красивой девушке распознать, фирменный перед ней учёный или самодельный? Со спортсменом всё ясно уже по тому, как он бежит по дорожке. Нет, можно при желании столь же нечувствительно стать и мастером спорта (в шахматах липовые и сплавные турниры давно практикуются, обличаются и опять практикуются), но ни на ринг, ни в турнир с бумажкой идти не стоит. А вот бумажному, или, лучше сказать, «документальному», учёному и кафедрой заведовать можно, и университетом, и даже целым министерством. Если доверят.
Общедоступность образования не в том, что оно бесплатно. Общедоступность образования в том, что сегодня каждый (или почти каждый) способен честно, то есть не нарушая установленных правил, получить университетский диплом. Непременным условием демократической общедоступности образования является снижение планки, и оно, снижение, — не вина, а заслуга учебных заведений, от начальной школы до губернского университета. Поставь планку так, чтобы преодолеть её могли лишь пять процентов абитуриентов, и тут же обвинят в элитарности, отрыве от народа, ущемлении прав. Имеешь право на высшее образование? Ну так и получай, что имеешь. Если бы вдруг решили сделать общедоступным участие в Олимпиаде, то, идя по стопам высшей школы, снизили бы олимпийский норматив. Поднял двадцать пять килограммов или прыгнул на три метра в длину – получи медаль и звание заслуженного мастера спорта. А что медали картонные, это само собою. К счастью, или к несчастью, но в спорте общедоступность покамест трактуют иначе и мастера спорта составляют весьма небольшую часть нашего окружения.
Но суть не в том, что престиж науки упал настолько, что само слово «престиж» кажется неуместным. Суть в том, почему он упал. Если десятки миллионов людей на планете ежегодно получают дипломы о высшем образовании, а многие из них становятся «документальными» учёными, значит, это кому-нибудь да нужно?
Мне кажется, что это нужно всем.
Нам, обывателям: диплом кандидата наук если и не обогащает жизнь сколь-либо заметно, то позволяет хоть в зеркало смотреть без укоризны. И тем, кто реально расширяет базу знаний, в результате чего, к примеру, появляются реальные лекарства. Конечно, такое бывает очень редко, но всё же бывает.
Я не знаю, где находятся истинные люди науки, я даже не готов утверждать, что это люди. Порой мнится, что знания приходят к нам извне – или не приходят вовсе. Направление истории зависит от того, шепнёт Мефистофель Фаусту ту или иную формулу, покажет ли во сне ту или иную таблицу — или же промолчит. Но для них, шепчущих, «документальные» учёные выполняют роль фальш-брони, принимающей на себя удар кумулятивного заряда и сохраняющего целостность брони настоящей. Или ложной цели, что выпускает фронтовой бомбардировщик, отвлекая от себя самонаводящиеся ракеты.
«Бей учёных» сегодня в России уже не прокричат: слишком много ответственных за крики сами внесены в соответствующие документы ВАКа. То ж и в странах Запада.
И потому мы спокойно можем пользоваться плодами науки, не особенно заботясь, где оные произрастают.
Слегка тревожит лишь то, что и домашние хрюшки тоже поглощают продукты безо всякой мысли об их происхождении.
А легче им было бы, если б они это знали?
О технологиях выживания: кто подметает пыльные тропинки далёких планет{403}
Признаться, поначалу я был ужасно разочарован. Изображения поверхности Луны, изображения поверхности Марса становятся всё детальнее, уже можно различить на их поверхности и следы астронавтов, и аппараты, советские и американские, но при этом – никаких признаков внеземных цивилизаций. И если марсианские надежды пока тлеют, то Луна кажется совершенно безнадёжной. Нет на Луне ни наводнений, ни ураганов: если прошёлся по ней Армстронг тридцать лет назад с лишком, то отпечатки подошв и по сей день целёхоньки. Что с ними, отпечатками, сделается? И триста лет пройдёт, и триста тысяч, а они так и будут оставаться на поверхности, видимые всем и каждому.
Но где же тогда следы пришельцев? Воспитанный на «твёрдой» фантастике (в данном случае я о романе «Под одним Солнцем» Виктора Невинского), я считал да и по сей день считаю, что изучающие Землю инопланетяне непременно должны изучить и Луну. Построить на ней базу, космопорт, склад. И, конечно, оставить следы. Как же без следов?
Положим, землянам удастся вернуться на Луну, и вернуться всерьёз и надолго. Строить обсерватории, другие научные объекты. Или военные. Ох, и натопчут же там! Запачкают Луну, как пить дать, запачкают! А уж когда начнут добывать гелий-три, тогда и вообще живого места на спутнике не останется. Но сейчас-то этого нет. И следов инопланетян тоже нет. Значит ли это, что никаких инопланетян и не было?
Возможны варианты. Например, пришельцы овладели нанотехнологиями не на словах, а на деле. Межпришельческая Космическая Станция, что вращается вокруг Земли, размерами не превосходит горошину, лунная база — величиной с гриб-сыроежку, шляпка которой окрашена в цвет окружающих её равнин или гор. Передвигаются инопланетяне на вездеходе настолько маленьком, что даже и Левша вряд ли подковал бы его.
Другой вариант: они соразмерны с нами, но умело заметают следы, как легендарная Лиса Патрикеевна. Хвостом, не хвостом, это уже детали. Передвигаются не пешком и не на колёсах, а на вертолётах, только винты не воздух месят, а гравитацию. Опять же маскировка, технологии всеволновой невидимости, замкнутые циклы жизнедеятельности… Не только инопланетянам это полезно, но и нам. Пусть скорее объявляются братья по разуму, делятся технологиями.
Третий вариант: инопланетные цивилизации настолько велики, что мы попросту не отдаём себе отчёта, когда смотрим на их следы. Кратеры, к примеру. Впрочем, кратеры оставили даже не цивилизации, а межзвёздные попрыгунчики. Прыг, прыг, с Луны на Меркурий, с Меркурия на Деймос, потом хозяин свистнул, и они ускакали к себе домой, в туманность Андромеды. Реплика в сторону: Великое Кольцо, описанное Иваном Ефремовым, не аналог ли интернета? И не передают ли издалека неподобающую информацию, содержащую элементы, запрещённые нашим законодательством?
Но вернёмся к следам, вернее, к их отсутствию.
Могут ли цивилизации исчезнуть воистину бесследно?
И прежние, и теперешняя цивилизация Земли есть цивилизации материальные. И следы они оставляют преимущественно материальные. Да ещё как оставляют! Взять обыкновенную семью из трёх человек: каждый день мешок мусора, триста шестьдесят пять мешков в год, а в високосный — так триста шестьдесят шесть. Плюс нерегулярный мусор: старый диван, оконные рамы, холодильник, книги, матрас, автомобиль. Частью мусор уходит в переработку, где-то больше, где-то меньше. Во многих местах переработки нет вовсе, никогда и не было. Вываливают за околицу и считают дело сделанным, на радость археологам новых эпох.
Да вот хоть давеча: в санатории садовник разбивал наново клумбу. Вскопал землю, а попадавшиеся при этом камни бросал за ограду санатория, на нейтральную территорию. Почему не бросить? При этом садовник твёрдо уверен, что за год камни приползут назад, и когда будущей весной он вновь займётся клумбой, они, камни, будут здесь все до единого. Двадцать лет так происходит, а дед садовника рассказывал, что и прежде те же камни на той же клумбе жили, со дня основания санатория.
Трудно бороться с материей. Создать предмет — не фокус, особенно чужими руками. Трудно от предмета отделаться. А нужно. Жизненно необходимо. Иначе ведь захлебнёмся. Полагаю, в скором времени страны, потерпевшие военное или мирное поражение, не репарации выплачивать будут, а представлять территорию для свалки. Тем сокрушительнее поражение, тем токсичнее свалка. Если приглядеться, отдельные страны уже того… предоставляют… Поэтому приглядываться не хочется.