Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 229)
Ехали и тайно, и явно, с переодеваниями и без.
В первую половину марта восемнадцатого года переезд власти из Петрограда в Москву завершился. Четвёртый Всероссийский съезд советов утвердил перенос столицы де-юре.
Аналитики стали гадать, означает ли смена столиц и смену курса, отказ от европейского пути и предпочтение ему пути азиатского. Иные надеялись, что столица когда-нибудь опять вернётся в Петроград – но напрасно. И Германия потерпела поражение, и гражданская война завершилась, но по-прежнему приводились доводы, что столица не должна располагаться слишком близко к границам, это-де опасно. Почему в течение двухсот лет, от Петра Алексеевича до Николая Александровича, опасности этой не существовало, предпочитали не выяснять.
Думается, представление о Москве как о городе азиатском - предвзято. Вглядевшись, можно заметить, что и европейские признаки нет-нет да и мелькнут. Равно как и в Санкт-Петербурге временами проступает азиатчина. Дело не в этническом составе жителей, разумеется, и не в архитектурных особенностях, даже не в Европе и Азии как таковых, а о вековых предрассудках, считающих, что Европа благоговеет перед законом, европейская столица служит всем гражданам страны. Азия же живёт традициями, и все граждане Азии цель собственного существования должны видеть в благополучии столицы. Так вот, и в Москве могут начать дело с того, что возьмут согласно традициям, а потом и по закону. И в Санкт-Петербурге начнут по закону, а потом потребуют традиционное подношение. Всё смешалось в России…
Но вернусь в восемнадцатый год. Правительство разместилось в Кремле, родные и близкие поселились тут же. Латышские стрелки осуществляли охрану от недовольного и контрреволюционного элемента. Революция пошла по московскому пути. У наркомов, а также у членов их семей вдруг стали пропадать вещи: драгоценности, утварь, карандаши, продукты.
Из протокола заседания пленума ЦК РКП (б)
Слушали:
Постановили:
А жизнь продолжалась. Продовольственные заградотряды и просто любители справедливости угрожали поставить Кремль на голодный паёк. Выход нашёлся: продукты для правительства стали доставлять в банковских (бронированных) вагонах.
Из "Инструкции Совета Народных Комиссаров о порядке провоза продовольственных продуктов в банковских вагонах" от 17 сентября 1920 года:
А как любопытна история о препарате 914! Для лечения особо ценных и незаменимых товарищей в одна тысяча девятьсот двадцать первом году Наркоматом внешней торговли было закуплено в Германии и доставлено в Москву два килограмма препарата 914. Пояснение: "особо ценные и незаменимые товарищи" - это не ехидство автора, а устойчивый оборот, бывший в ходу в документах ленинского периода Советской Власти. Препарат 914, он же неосальварсан, – эффективное и самое передовое на время происшествия противосифилитическое средство, стоящее в те годы очень дорого. Двух килограммов неосальварсана хватило бы на лечение четырёхсот больных сифилисом. Для страны – капля, но на "незаменимых и особо ценных товарищей" должно было хватить.
Но…
Но оказалось, что препарат не помогает. Абсолютно. Стали разбираться. Выяснилось, что вместо неосальварсана в ампулах, якобы доставленных из-за границы, находился подкрашенный физраствор, то есть обыкновенная поваренная соль.
Трудно утверждать наверное, что, останься правительство в Петрограде, неосальварсан бы не подменили и четыре сотни «незаменимых», получив полноценное противосифилитическое лечение, выздоровели, остались в строю и тем самым повлияли бы на ход истории.
Однако в качестве сюжета для романа-альтернативки это предположение годится. Пользуйтесь, дарю.
Сам я в документах нашёл гораздо более драматический эпизод…
Дело о белой булке{365}
Обыкновенная средняя школа тем и хороша, что она, во-первых, средняя, а во-вторых, обыкновенная. Всё в ней доступно и находится рядом, только руку протяни. Здесь литература, там – биология, чуть сбоку – история с географией, в тылу обществоведение, да мало ли интересных и увлекательных школьных дисциплин открываются молодому, полному уверенности в себе организму.
Постигая их, познаёшь мир во всей его простоте, и потому сомнений в разумности и целесообразности происходящего почти не возникает: так было, так есть и так должно быть. По науке. Главное – не зевай, смотри по сторонам и лови случаи. На стыке наук можно открыть новый закон природы, соорудить вечный двигатель или отыскать философский камень. Потом, в университете, набегают сомнения: слишком уж много знаний, слишком уж они разбросаны - биология на одном факультете, физика на другом, а литература совсем на третьем. Редко кто способен одолеть три факультета, тем более – разом.
А уж почтенный профессор, доктор наук почти уверен в том, что вечный двигатель – чушь, а философским называется тот краеугольный камень, на котором базируется единственно верное философское учение, и сомневаться в этой верности недопустимо. Нет, целостный процесс познания, укрепляющий уверенность в собственных силах, даёт только средняя школа. Потому, быть может, в двадцатом веке и процветали малообразованные политики, поскольку они были исполнены уверенности в себе и в собственных идеях, а сомнений лишены напрочь, в то время как их противники, всякие Милюковы и Струве, наоборот, во всём сомневались и предавались размышлениям тогда, когда следовало действовать. Проще следовало быть, проще и решительнее!
Кто только не правил Россией в двадцатом веке! Да и не только Россией. Думаю, появлением на политической доске таких фигур, как Валенса, Хрущёв или Мао Цзе Дун, не говоря уж о нацисткой верхушке, мы обязаны именно успехам школьного образования. Не обязательно среднего, порой хватало и "неполного низшего", как писал в анкете один из известнейших советских наркомов. Впрочем, порой в дело шёл и техникум.
Поскольку школу так или иначе посещают почти все, то это означает: шанс возглавить государство есть у каждого, было бы государство в нужное время под рукой.
Но вернусь к светлым школьным дням. Меня по окончании первого класса перед строем наградили книжкой рассказов о Ленине, и я её от корки до корки прочитал, да ещё и не один раз. И потом при случае не брезговал книжками о родном и близком, напротив, штудировал внимательно, пытаясь набраться уму-разуму. Что не вышло – вина не книг.
Запомнились, и хорошо запомнились, детские рассказы о Ленине, написанные его соратником и другом – если у Ленина вообще были друзья. Я имею в виду Владимира Бонч-Бруевича. Рассказы так и назывались - "Ленин и дети". Красивые картинки разглядывал если не часами, то минутами точно.
Рассказов в книжке было три. В первом рассказе Ленин, гостя на даче, играл по просьбе Лёли, дочери Бонч-Бруевича, с котом Васькой. Кот Ильичу понравился, и Ваську по его указанию напоили тёплым молоком и дали белого хлеба. Второй рассказ был про общество чистых тарелок. Дети за столом, две девочки и мальчик, ели плохо, в смысле – неохотно. Хлебнут ложечку борща и больше не хотят. Ковырнут котлеточку, и вилку в сторону – неохота. Ленин тут же, за столом, создал "общество чистых тарелок", пообещав каждому успешному чистотарелочнику особый значок. Принял письменные заявления от детишек и был таков (о взносах – ни слова).
Наконец, в третьем рассказе Ленин устроил детям ёлку в школе. Шёл девятнадцатый год, с питанием было совсем плохо, но Ленин поручил Бонч-Бруевичу приготовить сладости, игрушки, хлопушки и прочую новогоднюю атрибутику, и Бонч-Бруевич не сплоховал. Весело было на той ёлке. Бегали, прыгали, играли, а Ленин подкладывал детишкам сладости, колол для них грецкие орехи и ласково следил за всеми (так у Бонч-Бруевича: "ласково следил за всеми, точно все они были его семьёй" - вот откуда пошёл Большой Брат!).
Признаться, позже, в годы нигилизма, через которые проходят многие отроки, истории эти меня коробили: бюрократизм со вступлением в "общество чистых тарелок", например, казался неоправданным. Да и показуха с раздачей пряников и грецких орехов на школьной ёлке не радовала. Но пуще всего негодование вызывало то, что котов молоком с булкой кормят, кремлёвские дети от еды нос воротят, а в России голод вплоть до людоедства. Вот тебе и эгалите!