Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 175)
Принести решение теоремы Ферма или гипотезы Пуанкаре? Кому? Кто поймёт? Народный профессор? А хоть и поймёт, то герой к тому времени давно будет в психбольнице.
А часы идут. Кончается время нэпа, грядёт полнолуние социализма, когда строй сменит человеческое лицо (пусть и не самое утонченное) на то, что обыкновенно проступает в полнолуние. Что делать?
Ладно, наш случай целиком на совести автора-фантазёра, вольно ж ему было посылать литературного попаданца в двадцать седьмой год.
Но возьмем попаданца натурального. Родился в семье одесского банковского служащего в тысяча восемьсот девяносто седьмом году. В девятьсот тринадцатом окончил техническую школу, после чего работал в чертёжном бюро и прочих соответствующих полученной подготовке местах. После революции подался в журналистику и в Москву и, под влиянием естественного течения времени, нечувствительно перенёсся в двадцать седьмой год. Человек умный, глаза открыты, будущее ясно. Обвинять некого, да и некогда. Нужно что-то делать.
Что?
Попаданец в чистилище{289}
Сегодня непреложной истиной считается, что душа требует реабилитации не менее, чем тело. Жертвам всякого рода насилия – военного, террористического, криминального, бытового – предписывают пройти курс восстановления душевного равновесия. Или, если ущерб слишком велик, советуют из осколков прежней личности склеить что-нибудь новое, пригодное для жизни. Для большинства эти рекомендации так рекомендациями и остаются: слишком много насилия, слишком мало целителей. А каково было в России двадцатых годов, когда счёт изломанных душ шел на большие миллионы?
Ильф, как и многие другие, решил отряхнуть прах былого и считать, что родился заново. Если умер старый мир, почему бы вместе с ним не умереть Иехиелу-Лейбу Файнзильбергу? "Я знал страх смерти, но молчал, боялся молча и не просил помощи. Я помню себя лежащим в пшенице. Солнце палило в затылок, голову нельзя было повернуть, чтобы не увидеть того, чего так боишься. Мне было очень страшно, я узнал страх смерти, и мне стало страшно жить".
А ведь и в самом деле – страшно. Биографии писателей двадцатого века разительно отличаются от биографий предшественников. Евгений Петров так вспоминает те годы: "Я пережил войну, гражданскую войну, множество переворотов, голод. Я переступал через трупы умерших от голода людей и производил дознания по поводу семнадцати убийств".
Новый человек Ильф решил стать литератором. Вещественное легко сломать, сокрушить, уничтожить, но вдруг слова окажутся более живучими? Или же, напротив, настолько невесомыми, бесплотными, эфемерными, что никто не станет их ломать, сами испарятся?
В "Гудке" он работал сотрудником "четвёртой полосы", как назывался раздел, где помещали письма пролетарских читателей, рабочих корреспондентов. Выбирал пригодный для публикации материал и доводил до кондиции, зачастую переписывая наново. Материалам с мест придавалось большое значение: в "четвёртой полосе" постоянно трудились шестеро. Ильфу за день приходилось обрабатывать несколько десятков писем малограмотных, но уверенных в правоте рабкоров, и так месяцами и годами. Если и не ад для умершего Иехиела-Лейба Файнзильберга, то чистилище наверное.
Чистилище – место во многих отношениях скверное, зато там часто попадаются интереснейшие люди. Через "четвёртую полосу" прошли многие, лучшие из которых, например Юрий Олеша, Михаил Булгаков, допускались в иной круг, становились фельетонистами. Пробовал себя в фельетоне и Ильф.
Стокгольмский синдром появился задолго до тысяча девятьсот семьдесят третьего года. Проникнуться симпатией к власти, разделить её идеи было способом выживания в постреволюционные годы – и не самым плохим способом. Так или иначе, а Советская власть с гражданской войной покончила, бандитизм усмирила, голод избыла, возродила почти настоящие деньги, а уж в области культуры возрождение двадцатых годов превосходило самые смелые надежды. Возвращаться к прежнему укладу через гражданскую войну желающих не было, а другого пути реставрации капитализма в те времена не видели. Потому шли вперёд, надеясь, что каждый шаг приближает к чему-то хорошему: где-то пустили трамвай, где-то открыли театр, может, и нам (не мне, а именно нам) что-нибудь перепадёт. Нужно служить.
Найти слабое звено новой жизни, указать на него с целью укрепления или замены – вот задача, вот смысл существования советской критической журналистики. "Газета – это не чтенье от скуки; газетой с республики грязь скребёте; газета – наши глаза и руки, помощь ежедневная в ежедневной работе", – слова Маяковского. Впрочем, он выражался ещё яснее: "Я – ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный и призванный". Чистилище, истинно говорю, чистилище...
Чуткие собаки предчувствуют природные катаклизмы. Чуткие люди предчувствуют катаклизмы социальные. Но стараются воли чувствам не давать. А всё же – прорывалось. Позднее, да и по другому поводу Евгений Петров напишет: "Это чувство испытывали все люди, с которыми мне приходилось разговаривать. Так, вероятно, чувствует себя человек, попавший в комнату и не подозревающий, что под кроватью, в шкафу и под половицами запрятаны связанные трупы людей. Он разгуливает по комнате, смотрит в окно, садится в кресло, закуривает, принимается насвистывать и никак не может понять, что же такое случилось, почему так сжимается сердце, откуда эта гнетущая, ужасная тоска, тоска, от которой некуда деваться?" Повод другой, но чувство-то отсюда.
Лучший способ избавиться от тоски – работать с удовольствием. Ильф старался, но сиюминутной журналистики, желанной вчера, теперь было мало. Хотелось иного. Впереди ждала метаморфоза. Каким путём шла бы русская история, не встреть Маркс Энгельса? Каким путём шла бы русская литература, не встреть Ильф Петрова?
Можно не гадать, встреча состоялась. Пламенный мотор и крылья нашли друг друга.
Попаданец - рекогносцировка{290}
"Земную жизнь пройдя до половины…" Если начать отсчёт от семнадцатого года, года революции, то в двадцать седьмом году Ильф прожил именно половину отпущенного срока. Что вокруг, сумрачный лес или райский сад? Чем гадать, лучше взять да и побродить по окрестностям, занося увиденное на белые страницы.
В двадцать седьмом году это ещё разрешалась. Собственное мнение пока не считали государственным преступлением, и даже внутри партии шла если не дискуссия как таковая (хотя наиболее отчаянные или же недальновидные головы что-то восклицали и требовали), то дискуссия о возможности дискуссий. Яйца дозволялось чистить как с острого, так и с тупого конца.
Проводником вместо правильного репортёра Персицкого (фамилия намекала не на Персию, но на порошок, губительный для всяких ненужных насекомых) вдруг стал Остап Бендер, который на жизнь смотрел собственными глазами и не торопился надевать шоры единственно правильного взгляда на действительность.
"Двенадцать стульев" задумывались как роман-фельетон – и в старом смысле, потому, что должен был публиковаться из номера в номер с продолжениями, и в новом, потому что всё несоциалистическое, нереволюционное следовало изображать лишь с целью бичевания и высмеивания. Старый мир трактовали как мир умирающий, и проникнуть в него можно было лишь через смерть. В романе тема смерти поднимается буквально в первом предложении. На ней, смерти, основана завязка: кончина мадам Петуховой служит ключом, открывающим тайную дверь.
Стандартное, привычное отношение к героям романа порой мешает видеть суть. Тот же Воробьянинов, кто он – эгоист, мелкий, недалёкий человек? Но ведь как-то Ипполит Матвеевич сумел спастись в годы революции, пройти чистки, устроиться на казённую службу. Да и тёщу не бросил на произвол судьбы, увёз с собой. А что промотал собственное состояние и приданое жены – это, скорее, ему в плюс. Всё лучше, чем отдать врагу – ведь советская власть враждебна бывшему помещику-миллионеру безусловно.
Или отец Фёдор – помимо семинарского образования у него ещё три года юрфака университета. В новой жизни, правда, что юриспруденция, что церковь – институты лишние, так ведь Фёдор Иванович не плачет. То мыла наварит пуды, то кроликов разведёт преизобильно, то домашние обеды организует – производитель! И бриллианты ему нужны не для гулянки, а для строительства свечного завода. Они и сегодня не лишние в хозяйстве, свечи, а уж в двадцатых годах…
Умирающий мир плох лишь потому, что умирает. В иной ситуации любой персонаж мог бы если не преуспевать, чтобы всем было хорошо – так не бывает, - но жить спокойно. Собственно, они и в романе живут спокойно. О том, что их время на исходе, знают только авторы. Не зря авторской волею приезжает в Москву Безенчук с запасом гробов: этот эпизод был опубликован в "Тридцати днях" перед открытием процесса по Шахтинскому делу, шедшему в мае-июне двадцать восьмого года в Колонном зале Дома Союзов и закончившемуся одиннадцатью смертными приговорами (расстреляли, впрочем, лишь пятерых). Вспомним, как завершается вторая часть романа: "Безенчук всё ещё ошалело стоял над своими гробами. В наступившей темноте его глаза горели жёлтым неугасимым огнём".
Потом этот жёлтый огонь видели в глазах совсем другого человека, но это потом. В романе старый мир суетится, мечется и даже устремляется вслед за Европой. Так курица, которой мгновение назад отрубили голову, бегает по двору в поисках то ли спасения, то ли утраченного счастья.