Василий Щепетнёв – Село Щепетневка и вокруг нее, том 2. Computerra 1997-2008 (страница 171)
Сравните советского продавца и советского пчеловода: первый озлоблен на всех и вся, другой благодушен, у первого гипертония, язва, варикозные вены, у второго завидное долголетие. Сегодняшние продавцы много приветливее советских, а всё почему? Тренинги, требовательность начальства, лучшее положение в обществе? Нет. Главное – у современного продавца (официанта, парикмахера) покупателей на порядок меньше, нежели тридцать лет назад. Или на два порядка. А там, где по-прежнему покупателей, клиентов и бестолковых посетителей много, в магазинах эконом-класса, в дешевых овощных киосках, в муниципальных поликлиниках и прочих заведениях "без звёзд", работники на исходе дня скисают, не улыбаются, а порой и взрываются.
Нет, себя хвалить и себя награждать надёжнее самому. Организм так и поступает. На нагрузки он отвечает выработкой особого рода веществ, дарящих чувство покоя, уверенности, удовлетворения. Поработал от души на огороде, залез на высокую гору, пробежал полумарафон – и чувствуешь, как блаженная истома разливается по телу. Оттого-то даже вполне благополучные люди, доходы которых позволяют не экономить на еде, сажают картошку и проводят выходные на солнцепёке, окучивая её, собирая жуков, выпалывая сорняки. Или же истязают себя в тренажёрных залах, на беговых дорожках, рубятся на деревянных мечах.
В восемнадцатом и девятнадцатом веках дворяне и дворянки плясали до упаду на балах или же охотились. А крестьяне, понятно, пахали и сеяли. Поработал – получи порцию эндорфинов. Положительная обратная связь. Нагрузки, необходимые для выживания и процветания организма, должны поощряться. Хочешь поощрения – ищи нагрузку.
Но последние тысячелетия меняют установившийся стереотип. Во-первых, эксплуатация: человек работает больше, чем требует природа. За себя и за того парня с гаремом, яхтами-линкорами и полудюжиной дворцов, по одному на каждом континенте, включая Антарктиду. Эндорфинов не хватает, чтобы компенсировать саморазрушительную деятельность, организм требует придержать лошадей и не торопиться к финалу. А семья, частная собственность и государство требуют: трудись ещё и ещё.
Второе – изменился характер труда. Вместо мускульной работы больше приходится заниматься работой интеллектуальной, творческой. Счастливы люди, у которых организм и на психоэмоциональные нагрузки отвечает выработкой гормонов счастья, но что делать, если этого не происходит? Работал, и работал хорошо, заработал ведро картошки, мешок, грузовик, а внутренний дрессировщик недоволен, поскольку израсходовано калорий совсем немного. По привычке считая мерилом работы физическую усталость, он подозревает всех и вся в небрежении. Гормонов счастья не вырабатывает. Как следствие – депрессия. Наконец, всегда были, есть и будут люди, процентов пять от популяции, у которых продукция гормонов счастья нарушена от рождения.
Живёшь, а счастья нет.
Тут-то и идут в ход суррогатные заменители гормонов счастья. Традиционные – вино, гашиш, опиум. И новодел - всякие экстази и дезоморфины.
После нервного, но удачного трудового дня выпил рюмку – и закатное солнце начинает светить ласково и добро. Организм получил положенную порцию похвалы.
Проблема в том, что порция эта не всегда коррелирует с результатом. Многовековой опыт, подтверждённый научными исследованиями, даёт рекомендации: своевременно выпитые рюмка водки, бокал вина, или кружка пива способствуют улучшению качества и увеличению количества прожитых дней. Вот только ограничиться одним бокалом не всякий решается. Счастья, особенно суррогатного, всегда хочется добавить. Не всякий противостоит желанию получить дозу не после работы, а во время оной. А потом и вместо неё. Происходит разрыв, разобщение работы и поощрения. И как справиться с этой проблемой, неясно.
Сухой Закон с виду привлекателен, но если по вышеназванным причинам собственный организм не вырабатывает гормонов счастья, трезвость может привести к маниакально-депрессивному состоянию. Депрессия одного человека уже беда, но если она охватывает массы... Ничего хорошего миру Сухой Закон не дал. Забавно читать о благотворном воздействии принудительной трезвости, о том, что перед февральской революцией белая горячка в России стала редкостью. Уж пусть бы ловили чертей… Антиалкогольная кампания восемьдесят пятого года тоже завершилась смертью государства. И причина не в особом пути России, ведь и в США восемнадцатая поправка к конституции закончилась Великой Депрессией.
Если и в третий раз за последние сто лет у нас начнется тотальная борьба с пьянством, наркоманией и прочими излишествами нехорошими, то вести эту борьбу нужно будет очень осторожно: нового разрушения не переживёт не только государство, но и страна. Потому народу, предназначенному для перевоспитания и отучения от вредных привычек, необходимо представить условия для проявления полноценной физической активности. Дать мяч, пусть до упаду играют в футбол, раз балы не в моде. Или предложить – вежливо, но твёрдо – рубить лес, строить каналы, прокладывать железные дороги. По шестьдесят часов в неделю.
От этого жизнь станет и лучше, и веселее. Безо всяких суррогатов счастья.
Трудности перевода{282}
"Собака Баскервилей" на полках моей домашней библиотеки присутствовала в двух воплощениях. В толстой книге "Записки о Шерлоке Холмсе", издание-дженерик от "Катря Молдовеняска", в переводе Николая Корнеевича Чуковского, и в мягкой обложке с чёрным псом, переводчика не помню. Я порой раскрывал книги рядом и сравнивал. Разница была: иное построение фразы, другие слова. Но самое удивительное, что в одной книге действовал Уотсон, в другой – Ватсон! Как так?
Мне объяснили, что это – одно и то же, поскольку нет однозначного буквенного воплощения для передачи отдельных звуков.
Раз одно и то же, я одни школьные тетрадки подписал, как "ВАся", а другие как "УОся". – Ты, видно, и в самом деле УО, – сказали мне в школе.
Быть УО, то есть умственно отсталым (этим термином в неполиткорректные шестидесятые именовали альтернативно одарённых людей) мне не хотелось, и я быстренько ликвидировал тетради с Уосей, благо стоили они, тетради, в те годы сущий пустяк, сначала копейку, а потом две. То есть не совсем ликвидировал, а пустил на самолётики.
Но привычку вчитываться в тексты сохранил и позднее сделал открытие: Степлтон невиновен, Шерлок Холмс ошибся!
Переводы советской эпохи отличались добротностью, порой я подозревал, что они лучше оригиналов, особенно в случаях с произведениями поэтов братских республик, как союзных, так и автономных. С другой стороны, в переводах встречались и дыры, о чем простодушно писали в предисловиях и послесловиях, так, мол, и так, были удалены несколько строк, оскорбительных для советских людей. Или выпускали целые страницы "мистического свойства", как в первых публикациях "Одиссеи 2001 года".
Но тогда, в шестидесятые, Нора Галь ещё не бралась за Кларка, а Кларк не брался за "Одиссею", и я, глотая книгу за книгой, не задумывался о деталях. Переводят и славно. Однако, памятуя о Ватсоне и Уотсоне, а также о других разночтениях, мечтал: а неплохо бы выучить язык-другой! Чтобы, как разведчики в книжках, знать немецкий в совершенстве. А к нему английский, французский и кубинский, последний – помогать Фиделю Кастро сражаться с американской военщиной.
Как раз тогда, в шестидесятом, в Кишинёве в порядке эксперимента принялись изучать английский язык с начальной школы, если не с детского сада. Но увы, в шестьдесят первом родители переехали из Молдавии на воронежскую землю, и я остался неучем. До сих пор пишу лишь по-русски, и то не в совершенстве, а со словарём. По-моему, им, русским языком, как и любым другим, владеть в совершенстве могут только гении. Да и то вряд ли.
Но всегда вставал вопрос – не слишком ли многое мы доверяем переводчикам? Ладно Ватсон, Уотсон, это, в конце концов, дело вкуса. А как быть в большой политике? Встречаются Эйзенхауэр и Хрущёв, так ведь оба в языках друг друга ни бум-бум. Ладно Никита (Хрущёв и для пятилетних пацанов был Никитой), ему простительно, он академий не кончал, он и в школу-то ходил две зимы только, поскольку из совершенных бедняков, но Эйзенхауэр как раз выпускник академии, уж мог бы выучить русский хотя бы за то, что спутники наши, атомный ледокол тоже наш, Ту-104 наш самолет, Братская ГЭС наша, и Берлин взяли – наши! Вдруг у американского президента в переводчиках какой-нибудь фашист или белогвардеец, или сразу оба, один в одно ухо врёт, другой в другое, так и до войны недалеко – исключительно из-за того, что неправильно переводили.
Но обошлось…
Насколько хороши были наши переводы, я ощутил в девяностые годы, когда переводить детективы, фантастику и прочие остросюжетные книги (да и не только остросюжетные) стали не асы, а рядовые необученные. Ужас-ужас-ужас. Сейчас, конечно, стало лучше, почти хорошо, но не безгрешно. Вот пример издания нынешнего года: "Этот снимок сделан первого июля тысяча девятьсот восемьдесят пятого года спутником-шпионом ТВ-17, находившимся на геостационарной орбите примерно в ста семидесяти милях над поверхностью Земли" – прочитал я давеча.
Геостационарный – на высоте в сто семьдесят миль? Посмотрел оригинал, в нём – "sun-synchronous orbit" – что, согласитесь, означает другое.