Василий Щепетнёв – Марс, 1939 (страница 145)

– Меня, меня! – Он выдирал ногу из прилипшей намертво кроссовки.

– Здесь никого нет, – удивился голос, лицо отпрянуло, удалилось, а за спиной накатывало тяжелое смрадное дыхание, но оно уже не было чужим, и страх оставил его.

Пока прапорщик осматривал автоматы, сверяя номера, лязгая затворами, Комод сидел на табуретке, рассматривая рисунок кафеля. Неплохо, фасонисто. Кухонька удалась. Стильная мебелишка, мойка большая, один холодильник старый – ЗИЛ с ручкой-закорючкой. Зато на нем стоял керамический кувшин с двумя распустившимися тюльпанами. Японский букет.

Холодильник дрогнул, включаясь, и лепесток беззвучно упал на стеленную клеенку.

– Потом почищу. – Прапорщик вынес железо. Ход из дома прямо в гараж, удобно, хотя от нужды, от тесноты это у прапора.

Хозяин вернулся, долго мыл руки розовым округлым куском самого импортного мыла, струйка из крана тоненькая, с вязальную спицу.

– Огороды поливают, разбор большой, – поймав взгляд Комода, объяснил прапорщик.

Если это огороды, то цветы в горшках – сад. Нет, у него одних яблонь будет две дюжины, ранет, мельба, белый налив, антоновка, впрочем, он посоветуется с садоводами. Дюжину груш, вишня, черешня – белая и красная, малина, крыжовник. Это – сад. И огород – ни грамма химии, в землю – навоз, скворечники развешает. И оранжерейку. Лимоны, персики. Для себя.

– Стопарек за удачу. – Прапор достал из холодильника бутыль «Кубанской», и еще пара лепестков опала. К утру все облетит.

Пить не хотелось, но зачем обижать полезного человека?

– За удачу, – согласился Комод, посидел для приличия у вспотевшей бутыли. – Извини, пора.

– Да-да. – Прапор закивал. – Не забывай.

– Не забуду.

– Нет, я хочу сказать, ты так заходи, без дела. Посидим, повспоминаем.

Не первая у него рюмка, раз зазывает. Прапор гремел засовами уже по ту сторону ворот. Молодец, устроился. Водка умягчила Комода, и прапор показался хорошим, близким. Нужный мужик. У него в части резервисты сборы проходят, студенты, интеллигенты, одним словом, партизаны. Для них достают со складов старое оружие из больших деревянных ящиков, месяц студентики железо на себе потаскают, сдадут зачет по стрельбе, двенадцать патронов на три мишени, ближняя в рост, пулеметное гнездо, дальняя в рост, вычистят, обмажут густым консервантом, обернут промасленным пергаментом, уложат в ящики, завернут шурупы и еще на двадцать лет в дальний угол поставят, до следующий переконсервации, поди сыщи сегодняшние стволы.

Он дошел до уазика. На серой пыли под передком выглядывала темная лужица. Масло подтекает? Непорядок!

– Андрюха! – Он распахнул дверцу со стороны водителя, и тот тихо вывалился наружу.

– Ты чего? – Остаток хмеля заставил задать ненужный вопрос, затем хмель исчез, и Комод посветил фонариком. На заднем сиденье Владлен завалился спиной вверх, и видно было – мертв.

Кто? Кто смог их – так? Не пулей, даже не ножом? Комод отвернул крышку бензобака, марлевый бинт индивидуального пакета пропитан бензином и размотан во всю длину, один конец – в бак, чиркнул спичкой и бросился бежать, бежать изо всех сил, не оборачиваясь на взрыв. Простите, ребята, иначе нельзя, ни одна ниточка не должна вести к нему, к фирме, к дому за городом, к саду с крыжовником.

Черная тень перед ним расплылась и, когда он свернул за угол, исчезла.

К остановке удачно подъезжал автобус, бег и одышка внимания не привлекли. Да и не было никого на остановке. Последний автобус.

Он прошел в хвост. Длинный, гармошкой, автобус взвизгивал в движении голодным подсвинком, бегающим где-то под днищем, тычущим пятачком туда-cюда, а – нету ничего. Все съели другие.

Он осмотрелся в тусклом свете горевших через раз плафонов. Несколько темных пятнышек на штанине. Андрюшина кровь. Машина – призрак, номера перебиты, знаки чужие, по ним на фирму не выйдешь.

Ведь и Мирона так же кончили. Он едва сдержался, чтобы не застонать с досады. Серый, водила, плесень. Девчонка убила Мирона, как же. Подстава это. Подстава.

Комод вспомнил, как на курсах им читали лекцию о спецслужбах, что-то говорили о «гипертеррористах». Именно такое определение дал лысый подполковник – гипертеррористы.

«Для них убийство – средство запугать, посеять панику, ужас, и поэтому они убивают не так, как все». Это полковник шутил, имея в виду контингент слушателей. Смекайте, братцы.

Вот и смекнул. Значит, так: левобережцы или третья сила, не важно, хотят вытеснить с рынка фирму. Игра начинается с зооцирка, надо же с чего-нибудь начать. Пообещали тем защиту. Серый сдает Мирона, предупреждает об акции – и нет Владлена с Андрюшей. Единственный шанс – срочно побеседовать с Серым. Задушевно побеседовать. Он, Комод, хоть и не гипертеррорист, но разговорить умеет. Жизнь научила.

– Рынок, – вздумалось объявить остановку водителю.

Когда двери автобуса начали смыкаться, он выскочил. Ничего, добраться до крыши, там посмотрим.

Машин поблизости не было. Он не удержался на шаге, побежал, держась фонарей, подальше от подъездов и ворот, сознавая, что это глупее глупого, через силу нырнул в нужную арку, прислушался. Чисто.

Проходным двором он вышел на соседнюю улицу. Вот и особняк, крыша.

И когда в переговорнике раздался голос президента, Комод поверил, что, может быть, все еще обойдется.

Ночью казалось, что в особняк возвращаются старые хозяева. Не те, что отсиживали часы и ягодицы на казенных стульях филиала НИИ защиты растений, а настоящие. Купец первой гильдии Сомов со всеми чадами и домочадцами. Самочинно берет купчина свечу в серьезном подсвечнике, не хуже кистеня, и обходит дом, покой за покоем, проверяя, закрыты ли ставни? задвинут ли засов? спят ли дети? Держа свечу чуть выше плеча, у кровати сына накинет одеяло на выпростанную ногу и перекрестит; задев оброненную книжку, поднимет и положит на место со вздохом, грамота хороша, да в толк ли идет, грамота, всяким наукам в гимназии учат, еще и сверх того на дом лопотать по-французски отдельно лягушатник приходит, а к пользе ли? – не зная, что сын стариком кормиться будет наукой – «мосье, жене манж па сис жур… Гебен зи мир битте этвас копек ауф дем штюк брод…»; к дочери купец не заходил, только прислушивался долго-долго, мала пока, пигалица, а загремит на фортепьянах – ну! и шел мимо фортепьяно, которое на его шаги отзывалось едва слышной вибрацией басовой струны, а может, мышка хвостиком задела, и оно падает, золотое яичко, долго падает, в восторге полета, безбедное детство, образование, выгодная партия, переход во дворянство, эх, деньги передать по наследству можно, сколько есть, а хватку? клыки? не дано их человекам наследовать, не помогут ни строгость, ни учение, а что? что? – и, обойдя каждый закуток, останавливается в сомнении купчина у шкапика, наливает из графина рюмку желудочной, рисует неприметную черточку, пьют, шельмы, опрокидывает рюмку, крякает и идет совсем уж к себе, на широкую и пустую после кончины благоверной, царствие ей небесное, кровать, где и спит вполслуха, различая сквозь сон кашель сторожа, курит, стервец, лай собаки, по скуке, дура, брешет, не на вора, но в кошмаре вдруг увидит – нет, не потерю дома, то не кошмар, всяко бывает, можно прожиться, можно и нажиться, а – то, что и могилы не будет, на костях его цирк построят, балаган, увидит, вскинется, заорет дико и закрестится часто-часто, каждым крестом забывая кошмар, пока не забудет совсем, и слава Богу, слава Богу…

Сегодня шорохи были другие – близкие, тревожные, они призывали не размышлять, а действовать.

Президент сидел перед экраном «Аргуса», сторожевой системы, охранника отослал, лишний свидетель всегда лишний, – и старался удержаться, не смотреть на часы. Рано, рано еще. Комод – человек надежный, сделает точно и в срок. Нигде кроме, как в «Легалоне».

Он поддался искушению (а как не глянуть, в углу каждого экрана бегут циферки времени), двадцать три пятьдесят. Кроме времени, ничего на экране не движется. Телефоны молчат. Он дошел до туалета, когда прозвенел входной звонок. Пришлось вернуться на пост. Комод у ворот. Комодина – гордость Родины, – он сосредоточился, пытаясь не рассмеяться, говоря по интеркому. Смех вышел бы истерическим, реакция на ожидание. Все нормально, все нормально, – кнопкой он открыл электрический замок и пошел вниз – дверь особняка запиралась и на засов – простой, ручной, невзламываемый. По пути завернул в туалет. Спокойнее, спокойнее. Согнал улыбку, помыл руки, тщательно вытер, затем спустился по лестнице. У двери для порядка спросил – кто, и уже собирался отодвинуть засов, как остановился, замер. По интеркому не было слышно ничего. А обязан отозваться, хоть ты Комод, хоть кто.

– Комод! – требовательно позвал он.

Тишина. Зря молчат. Президент включил яркий фонарь над входом, поглядел в глазок – призматический, пулеупорный. Никого.

– Комод?

Теперь он расслышал: далекий скрип открытой калитки на ветру, сам ветер, пробивающийся через легкий треск интеркома и журчащий, булькающий звук.

Торопливо выключив интерком, словно кто-то мог пробраться через динамик, президент побежал наверх, нога скользнула на ступеньке, и он, больно ударившись коленкой, вскрикнул, но тут же поднялся и, держась за перила, продолжил путь. Дверь надежная, решетки крепкие, надо было и второй этаж обрешетить. Прихрамывая, он вбежал в комнату охранника, из ящика стола вытащил пистолет – свой, положенный раньше. Убрал скобу предохранителя, загнал патрон в ствол, а дальше? Пытаться удержать ситуацию, вернуть контроль, созвать своих? Кого?