Василий Щепетнёв – Марс, 1939 (страница 147)
– служителей по работе с животными (можно учеников)
– водителей автомобилей с категорией «Е»
По краям были и другие объявления, оборванные на полуслове, заляпанные яичным желтком. Дождь наддал, пытаясь смыть и желток, но водный поток, ширясь, вновь подхватил бумажку, донес до решетки канализационного стока и пропихнул вниз, в щель самого главного почтового ящика.
Часть шестая. Стражник-2
Пирожки грели сквозь сумку маленьким котенком, уснувшим на коленях, зато пакет молока – что айсберг. Славный холодильник в станционном буфете.
Вагон двигался мягко, бархатно, одышливому пыхтению паровоза вторил перестук колес.
Ножом Петров отрезал хвостик. Рыхлый лед выстилал пакет изнутри, но молоко от этого только выигрывало: незастывшая часть стала гуще, жирнее. Выморозок.
Пирожок теплый, духовитый, темные вишенки внутри. Бабушкин гостинец. Творожная начинка сладкая, рассыпчатая.
Кресла с высокими спинками, расположенные попарно, большей частью пустовали. На весь вагон едва десяток пассажиров. Очень местная линия, шутка большой политики.
Петров отхлебнул из пакета, полез за следующим пирожком. Из тамбура показалась уборщица с коробом и веником, двинулась по проходу, заметая мусор.
– Бросай. – Она подставила короб поближе – жестяной, на длинной ручке. Короб-cовок. Он бросил. Сервис, однако. Поднятая веником пыль заставила расчихаться попутчика у противоположного окна. Уборщица успела уйти, а тот все не мог уняться, слезы безудержно катились по щекам.
– Аллергия, – поймав взгляд Петрова, сконфузился он. – Не переношу пыль.
За мутным окном в просвете сосен показалось море и, не успев наскучить, исчезло.
Аллергик угомонился и, достав журнал, начал читать, теряя остатки синевы с лица.
Очередной полустанок не добавил попутчиков. Тень пробежала по вагону: поезд миновал мост. Скорость дилижанса. Часа полтора еще трюхать. Даже приятно. Петров откинул спинку сиденья, закрыл глаза. Морской воздух, озон. Легкая дрема не мешала следить за платформами: двадцать девятый километр, Гвардейская, Яркая, тридцать седьмой километр, Советская, Бегущая. Старая Мемельская ветка, вечная колея.
По крайней мере, можно будет отдохнуть. Действительно, отыскать «фабрику зомби» (ничего себе названьице придумали!) лишь на основании того, что террорист здесь поправлял здоровье, – бред и чушь. Впрочем, сюда ездил не террорист, а капитан-лейтенант Чижов, удостоенный правительственной награды за действия во время аварии на подводной лодке Д-1 три года назад. С тех пор неоднократно лечился в госпиталях флота и третьего управления Минздрава по поводу сочетанной радиационной травмы. В санаторий «Янтарь» прибыл третьего января сего года, убыл второго февраля, но домой, в Североморск, не вернулся. Был ли террорист действительно Чижовым – сказать наверное трудно. Эксперты уверяли, что да, но изменения папиллярных линий пальцев не позволяли идентифицировать объект наверняка. Даже видовая принадлежность к
– Проверка документов! – Пограничник коснулся плеча Петрова.
Документов, как же. Петров подал паспорт, пропуск, путевку. Пограничник сразу поскучнел: границу гражданин не пересекает. Что с него возьмешь.
Слабо повлекло вперед: поезд начал тормозить. Конечный пункт земли русской, Сосновка. Дальше – безостановочный пятнадцатикилометровый перегон до литовской границы. Но нам туда не надо. А надо – достать баул с полки.
Вместе с Петровым сошли двое – аллергик, оправившийся от приступа совершенно и превратившийся в плакатного отпускника, в каждой руке по чемодану, и из другого вагона – просто герой-покоритель БАМа – открытое, готовое к улыбке лицо, сам крепкий, ладный, неизработанный.
Поезд ушел, растаял запах мокрого угля. Станционное строение смотрелось необитаемым, покинутым. Вокзал закрыт, все ушли в райком. Маленький такой вокзальчик, весь в цветах.
Но ни цветов, ни вокзальчика не было. В лучшем случае – разваливающаяся станция. Кремовая краска в черных грибных пятнах, штукатурка отбита, растрескана.
– О, без двадцати четыре. – Попутчик-бамовец указал на часы над входом – большие, круглые.
– Стоят, – махнул рукой отпускник. – Вы не в санаторий?
– В санаторий, – подтвердил Петров.
– И я, – ответил крепыш. – Давайте знакомиться. Николай Кораблинов.
– Михась Гришин, – раскрылся отпускник.
Придется назваться. Чин невелик, личность неприметная.
– Вместе, значит, будем отдыхать, – обрадовался Михась.
Они огляделись. Большой кусок фанеры с корявыми буквами: «Расписание. На Калининград – 04:17 и 18:32, на Клайпеду – 08:15 и 15:50. Билеты в поезде».
От станции дорожка – ни узка, ни широка.
– Поглядим, куда попали, – подхватил баул Петров.
Они вышли на простор. Асфальтовая дорога, дом, крытый черепицей, а подальше – еще два десятка домиков с высокими островерхими крышами. Север, не Сочи. Станционный поселок Сосновка.
– Ничего поселочек, тихий. – Михась поставил чемоданы, переводя дух. – Зайдем?
– Придется.
По обе стороны двери – вертикальные вывески. На одной красной краской выведено «Магазин», с аккуратно поставленным ударением на втором слоге, на второй – «Shop».
– Шуткуют люди. – Михась толкнул дверь.
Дзинькнул колокольчик. Культура, как в кино. Молодой проворный парень поспешил навстречу.
– Вы приезжие, да? На лето? Лето отличным будет, не пожалеете. Я, как старожил, гарантирую. – Он перепархивал от лотка к лотку, поправляя нехитрый товар – полотенца, шапочки, купальники. Вещи подороже висели за барьером прилавка. В отдельном углу продовольствие. – Море теплым будет, факт. Квартира нужна, комната? Я тут и торговля, и справочное, и квартирное бюро, един в трех лицах.
– Мы в санаторий, – прервал его Николай. – «Янтарь», есть такой поблизости?
– Санаторий… – Парень перестал суетиться, медленно, бочком вернулся за прилавок. – Значит, вы в санаторий…
– Нам бы добраться туда. – Михась подошел к карусели галстуков. – Как, подойдет? – Он глянулся в зеркало. – Пожалуй, пестроват.
– Автобусом санаторным доедете, он как раз подъехал. – Продавец показал пальцем – розовым, толстым.
Давно захлопнулась дверь за несостоявшимися клиентами, а он все поглядывал в окошко, дожидаясь, пока автобус тронется.
Автобус неторопливо удалялся от поселка.
– Дачников теперь мало, – рассказывал шофер. – Раньше так и кишели, под колеса прыгали, а сейчас без опаски можно ездить.
Сильно тряхнуло: миновали переезд.
– Вообще-то, движение у нас редкое, погранзона, да еще сбор автомобильный.
– Воздух чище будет. – Михася шоферские проблемы не интересовали. – Отдохнем. Движения на работе хватает. Я инженер-наладчик, но путевку военкомат дал. Должок за ними. Вы тоже за счет Министерства обороны?
– Да. – Николай рассмеялся. – Я журналист одной газетки. Давно получил крохотную царапину, а путевка нашла меня только сейчас. И следа той царапины нет.
Петров просто вздохнул – понимайте как знаете.
– Добрались. – Водитель затормозил перед воротами в каменной стене – высокой, сплошной.
Раздвинулись массивные ворота, и автобус въехал внутрь. Цветники, порядком запущенные, беседки и сосны. Кущи…
– Доставил до точки, – сказал шофер. – Вам теперь прямо в эту дверь.
Они сошли на чистую, мощенную булыжником площадь.
Кузница здоровья. Три этажа лоджий, балконов, окон.
– Покойно. – Михась держал чемоданы на весу, слегка расставив руки. Маленький бомбовоз на боевом дежурстве.
Стеклянная дверь норовила стукнуть по баулу. Света, падавшего сквозь нее, не хватало на весь вестибюль, в его спланированном полумраке можно было в хоккей играть, а пилоны заменят недостающих настоящих мужчин. Место портье за невысоким деревянным барьером – судейская ложа.
По мраморным плитам-шестигранникам шагалось красиво и торжественно, как в московском метро ранних шестидесятых. И девушка за барьером – красотка: так и просится в голубую униформу.
Она быстро рассортировала документы.
– Ужин через полтора часа. Второй этаж вас устроит? – Она подала три ключа. – Медицинский осмотр утром, до завтрака, вас пригласят. При острой необходимости врача можно вызвать по внутреннему телефону ноль-три. – Она улыбнулась, отметая саму вероятность такого вызова. – Приятного отдыха.
Лифт поднял на следующий этаж.
– Последние метры самые трудные. – Михась взялся за ручки чемоданов. – Тяжелеют раз от раза, сил нет.
Коридор безлюдный, ковровая дорожка средней утоптанности.
– Вот и дома. – Николай первым добрался до заветной двери, номер двести двенадцатый. Двести шестой – Михася, а свой, двести третий, оказался на отшибе.