Василий Щепетнёв – Дело о пражской соломинке (страница 5)

— Пробовали. Не раскупают. То ли переведено плохо, то ли неинтересны мы французам, как рассказчики. А переводчик ушлый пошёл, деньги вперёд хочет. Остаётся наш брат эмигрант. Но и эмигранту не до чтения, он на пропитание средства ищет. Разве что в газете рассказик прочитает на сон грядущий. Но русских газет, которые платят хоть какие-то гонорары, мало. А нас, писателей — два парохода — Толстой раскраснелся, говорил громко. Видно, вторая кружка пива подействовала. Следовательно, последнее время он воздерживался от алкоголя. Судя по всему — вынужденно.

Арехин в ответ достал из потайного кармашка «сеятеля» и положил на стол.

— Что это? — спросил Толстой.

— Червонец.

— Советский? — Толстой взял монету, поднёс поближе к глазам.

— Самый что ни на есть.

— И зачем вы его нам показываете?

— Да так… Выиграл давеча. У Есенина. Мы с ним случайно в одной гостинице встретились.

— Это в которой?

— «Злата Гуса».

— Однако! — не удержались и Дорошевич с Аверченко. Для них «Злата Гуса» была символом прежней жизни, достатка, солидности.

— Есенин ведь тоже из писательского цеха, если не ошибаюсь. Или вы с поэтами врозь? Я в холле газеты читал. Есенин подошёл, поговорили немного, и он предложил сыграть в шахматы. Извольте, такса обыкновенная — десять рублей золотом. Думал, образумится: с гроссмейстерами многие не прочь сразиться, да не все готовы рискнуть мошной. Есенин был готов. Что, говорит, такое десять рублей, две строчки.

— Ну, это он прилгнул. Не платят ему по пятерке за строчку, да ещё золотом, — сказал Дорошевич.

— Мы сыграли партию, я выиграл, — продолжил Арехин, никак не реагируя на реплику Дорошевича. — Он расплатился, второй золотой на доску положил, хотел реванш. Да женщина с ним была, увела — им на приём нужно было спешить. Вот так я и обзавелся новым российским червонцем. Вы позволите? — Арехин взял из рук Толстого золотого «сеятеля» и вернул в потайной кармашек.

Толстой с сожалением проследил за монетой.

— Или не прилгнул. Накатал оду во славу Красной Армии, ЧеКа или что-нибудь в этом роде, ему и заплатили, — сказал он.

Кельнер по второму толстовскому (шаляпинскому) талону собрал пакет еды, Толстой взял его и поднялся из-за стола:

— До завтра. Мне домочадцев кормить, а то сидят голодные — и ушёл.

— Мдя… — протянул Аверченко. — А ведь он писать пошёл.

— Простите, что? — повернулся к нему Дорошевич.

— Он каждый день вынь да положи пять страниц текста выдаёт. Труженик.

— И куда же он их пристраивает?

— Впрок заготавливает. И в Берлине публикует.

— Это где же?

— Да чёрт его поймешь. Я посылал письмо по адресу издательства, ни ответа, ни привета. Не того я калибра, видно, — с грустью сказал Аверченко.

Арехин слушал разговор двух литераторов, пил кофе, и думал, что делать сегодня вечером. В газете, которую он действительно просматривал до той минуты, когда Есенин навязался с «сеятелем», он заметил целый раздел объявлений знатоков древней медицины, обещавших молодость, ум, привлекательность и обаяние в одном флаконе всего за двадцать пять крон — это была максимальная цена доктора медицины, философии и астрологии в одном лице. Пойти, что ли, купить для Крупской дюжину флаконов — именно столько можно было взять за есенинского сеятеля — и считать, что поручение выполнено? И взятки сладки, и девки гладки.

Нет, это будет нехорошо. Он надеялся встретиться с Чапеком, журналистом, литератором и сценаристом снимаемой фильмы. Говорили, что Чапек непременно придёт в кафе, но что-то опаздывал.

Вместо Чапека к ним подошёл поджарый мужчина в изрядно поношенном костюме:

— Господа Толстой, Дорошевич, Аверченко и Арехин?

Дорошевич и Аверченко переглянулись. Не понять вопрос было сложно, но сложно было и ответить. Слабо в России с разговорным немецким. А с чешским и того хуже.

— Толстой ушел, остальные перед вами — ответил Арехин.

— Вам всем следует незамедлительно вернуться в студию Гавелов.

— На каком основании?

— Приказ инспектора Богоутека.

— Приказ есть приказ, — он передал сказанное сотрапезникам и встал из-за стола.

Вопрос, чем занять вечер, решился независимо от него.

Глава 3

В студии, куда их доставил непредставившийся господин, было невесело. Двое мастеровых — не те, которые устанавливали фальшивую стенку к шахматному столу, а другие, — сидели на краешке стульев. Инструменты, раму и бутафорские механизмы они прислонили к стене и все время поглядывали в ту сторону, словно опасаясь за их сохранность. Братья Гавелы сидели на таких же стульях, только иначе, по-хозяйски. Рядом с ними сидел человек, по виду ровесник Арехина, значит, старше лет на пять. Так уж европейцы выглядят, особенно из невоевавших. И уж совсем барином, за столом, с блокнотом перед собой и карандашом в руке, сидел полный господин в послевоенном костюме.

При виде вошедших он повёл рукой, давая понять, что можно сесть.

Сесть всем троим пришлось на диванчик. Уместились. Агент же, доставивший их сюда, встал в дверях, всем видом показывая, что запросто, без позволения инспектора Богоутека, никто отсюда не выйдет.

Никто и не собирался.

— Господа, кто из вас Арехин? — спросил инспектор.

Пришлось признаться.

— Это при вас работали с шахматным столом?

— Начали работать — при мне. А потом я ушёл в буфет.

— Работали эти люди? Приглядитесь внимательно.

Арехин пригляделся на мастеровых. Те заволновались.

— Нет. Работали другие люди.

— Вы в этом уверены?

— Совершенно уверен.

— Можете описать их?

— Могу, — и Арехин выдал описание обоих, словно из учебника криминалистики для младших чинов сыскной полиции.

Инспектор оторвался от блокнота.

— Вы работали в полиции?

— В Московском уголовном сыске.

— А вы, господа? — обратился инспектор к Аверченко и Дорошевичу. — Вы, часом, не полицейские?

Те отрицательно покачали головами и даже руки перед собой выставили — какие уж полицейские, помилуйте, мы обыкновенные литераторы в эмиграции.

— Жаль, — сказал инспектор. — Но, может быть, и вы что-нибудь скажете про тех, кто днём работал над шахматным столом?

— Я видел, что работали, а кто, каковы из себя, признаюсь, внимания не обратил. В роль погрузился, в образ. Клясться не стану, но на этих — Аверченко указал на мастеровых — по форме похожи, а по содержанию нет.

— А попроще?

— Одеты так же, или очень похоже. А личности другие.

— Что вы имеете добавить? — спросил инспектор Дорошевича.

— Присоединяюсь к вышесказанному. Но вам лучше бы помощника режиссера спросить, пана Кейша. Он с ними занимался, бумаги какие-то подписывал, — сказал Дорошевич.

— М-да… Посидите-ка здесь. А вы, господин Арехин, пройдемте со мной.

Они вошли в зал, служивший съёмочным павильоном.