Василий Щепетнёв – Дело о пражской соломинке (страница 4)

— Итак, господа, с почином! — сказал Шаляпин.

— С почином, — согласился Толстой, и отложил блокнот, в котором, на глазок, написано было немало. Писал он карандашом, простеньким, с медным колпачком-наконечником, защищающим грифель от случайной поломки.

— По этому поводу предлагаю шампанского. Любезнейший, есть у тебя шампанское? — обратился он к буфетчице, одновременно давая понять, что пребывает в образе, поскольку обращается к буфетчице, словно к ливрейному лакею.

Буфетчица молча поставила на стол четыре чашки кофе по-военному, то есть из смеси ячменя, цикория, желудей и толикой, не более зернышка на чашку, натурального кофе.

— Итак, господа, за наш дебют, — не выходя из образа, Шаляпин взял простую дешёвенькую чашку, но как взял: казалось, в руке его хрустальный кубок с наилучшим шампанским, которое только бывает в мире.

Увы, подобное перевоплощение доступно не всем. Арехин пил эрзац-кофе, и никакой шампанской благодати на него не сходило. Зато голова сохранялась ясной, а это-то и требовалось.

— Вы, Фёдор Иванович, как единственный среди нас профессионал, скажите прямо: выйдет из этого дела что-нибудь, или все это пустая суета? — спросил Толстой. — Мне семью содержать нужно.

— Скажу, — согласился Шаляпин, поставив чашку на стол. — Если у вас сейчас отходит поезд, который доставит в надежное, солидное место — бросайте всё и бегите на поезд. Но если ваше положение, скажем так, неопределённое, то веселитесь от души, старайтесь получить удовольствие, а опыт вы получите независимо от желания. Нет, никаких огромных барышей ждать вам я не советую. Хорошо, если заработаете столько, сколько за это время заработает мастеровой средней руки. Но много ли среди нас мастеровых? Нет, господа, наша цель здесь — не заработать.

— А какая?

— Учиться, учиться и ещё раз учиться жить сызнова. Не кое-как, не мастеровым средней руки, тем более не кучером или шоффэром (Шаляпин нарочно исказил последнее слово). Люди искусства должны жить искусством, стремиться не ниши выискивать, а вершины завоевывать. И потому мой добрый совет: старайтесь. Представьте, что фильму эту будут смотреть не пражане, венцы и берлинцы, а сама судьба. Возможно — только возможно! — нам и удастся снискать толику её благосклонности.

— Хорошо, мы поняли, — сказал Дорошевич. — Поняли и благодарны за совет. Но вам-то это зачем? Вы — звезда мировая, вас хоть сегодня ждут в Париже или в Милане.

— В Нью-Йорке, — поправил Шаляпин. — Через две недели я отправляюсь в Америку на гастроли.

— Тем более.

— Синематограф даёт возможность проверить, чего я стою без голоса, — Шаляпин вернулся к кофе, давая знать, что хочет помолчать. Побыть без голоса.

Помимо кофе, на столе была и ваза с печеньем. Шаляпин взял одну печенюшку, Дорошевич — две, Толстой же съел все остальные, а что не съел — положил в карман. Сразу видно человека, осознающего долг перед семьёй.

Арехин был не голоден, к тому же за последнее время он набрал два лишних фунта: все-таки сидеть сиднем часами за шахматным столиком не самое здоровое дело. Во время турнира он позволял себе и шоколад, и икру, и прочие деликатесы — мозгам нужно питаться, дабы быть во всеоружии. Потому ячменно-желудёвый кофе и печенюшки, из которых ему не досталось ни одной, его не смутили.

Как только последняя печенюшка исчезла в руке Толстого, их позвали на съёмочную площадку.

Процесс, как и говорил Шаляпин, действительно оказался изнурительным, хотя самому Арехину и со стула вставать не приходилось. Сиди истуканом, разве что изредка, как бы случайно, шевельни бесцельно рукой или выразительно моргни, чтобы искушённый зритель понял: с этой куклой всё сложней, чем кажется.

А на переднем плане разворачивались драматические события: люди заламывали руки, тяжело и протяжно вздыхали, пили шампанское (на самом деле сельтерскую воду), бросали в лицо перчатки, подносили к виску миниатюрные пистолеты, а к носу — флаконы с нюхательными солями. Было жарко, свои градусы добавляли кинопрожекторы, бьющие в лицо нестерпимым светом. Но актёры терпели, терпел и Арехин, радуясь, что из контактных линз он выбрал самые тёмные. Сцены снимались вразбивку, и Арехин, сидя в своём углу, ради развлечения составлял различные варианты фильмы, чередуя события то так, то этак. Любопытно, однако, было бы выпустить три, а то и пять вариантов фильмы, отличающиеся друг от друга технически лишь порядком сцен, а в итоге получилось бы три или пять различных историй. И ведь выгоды какие были бы! Интересно, почему до него никто до подобного не додумался? Инерция мышления или есть подводные камни, которых он не знает?

Наконец, первый съёмочный день завершился: у оператора кончилась плёнка.

Актёры неспешно разгримировывались в крохотной комнате, которую торжественно величали «артистической уборной». Единственный студийный гримёр не в силах был помочь всем, и занимался преимущественно Толстым. То ли Толстой показался ему самым беспомощным, то ли, напротив, самым властным.

Шаляпин подошёл было к Арехину, желая помочь, но с удивлением увидел, что тот управился сам.

— Вы, верно, играли в любительских спектаклях? — спросил он.

— Некоторым образом, — Арехин сменил линзы на очки, и был тому рад несказанно. Кокаин кокаином, а глаза всё же режет.

— И всё-таки позвольте пару советов, — и Шаляпин поделился тайнами грима. Пригодятся.

Тем временем и все остальные привели себя в обычный, неартистический вид. Ассистент режиссера раздал каждому по талону.

— По этому талону можете пообедать в кафе «У братьев», это на этой же улице, квартал вниз, — пояснил он.

— Вы с нами? — спросил Толстой Шаляпина.

— Увы, нет. Мне сейчас на вечер в честь какого-то банка, — сказал Шаляпин.

— Тогда, быть может…

— Разумеется, разумеется, — сказал Федор Иванович и отдал талон Толстому.

С уходом Шаляпина всё поскучнело.

— Что ж, не всем ходить по банкетам, а «У братьев» кормят вполне прилично, проверено. Гурьевской каши не подадут, но гуляш с кнедликами там выше похвал, — не дал вечеру испортиться Аверченко. — Пора, господа, пора.

Вчетвером — Аверченко, Толстой, Дорошевич и сам Арехин, — они вышли на улицу. Солнце клонилось к закату, но до сумерек времени было предостаточно. Конец мая, время долгих светлых вечеров и коротких соловьиных ночей.

Тёплый ветерок, девушки с кавалерами неспешно гуляют под липами, каштанами и прочими романтическими деревьями, извозчики, никого не ругающие, лошади с подвязанными под хвостами навозоприёмниками — всё дышало миром и покоем. Да и пора бы.

Кафе оказалось рядом, даже слишком рядом — Арехин был бы не прочь пройти ещё два-три квартала, остывая от суматохи творческого процесса.

Они вошли.

— Господа, садимся вместе, только вместе! — в отсутствии Шаляпина пост председателя занял Толстой. Никто и не претендовал.

Кельнер проводил их к столу на шестерых, за которым поместились бы и восемь человек послевоенной комплекции.

По талонам полагался порционный обед, в ожидании которого им предложили по кружке пива.

Арехин отодвинул кружку в сторону.

— Не нравится? А по мне, так очень даже приличное пиво, — сказал Аверченко.

— Я на диете, — объяснил Арехин.

— Тогда позвольте, не пропадать же добру, — перехватил кружку Толстой.

— На здоровье.

Аверченко только крякнул, и, немного подумав, заказал рюмку сливовицы — уже на живые деньги.

В финале обеда был подан кофе, где ячменя было немного меньше, а натурального кофе немного больше, нежели в том, что подавали в буфете.

— Я слышал, что Гавелы собираются перенести студию из Праги в предместье, кажется, в Баррандов — там и дешевле выйдет, и просторнее, — сказал Дорошевич.

— За чем же дело? — скорее, для поддержки разговора, чем из любопытства, спросил Аверченко.

— Как обычно, за деньгами.

— С деньгами создать не фокус хоть студию, хоть газету, хоть цирк шапито, — сказал Толстой. Дополнительная кружка пива сделала его добродушным. — Будь у меня сто тысяч золотом, уж я бы тогда…

— Что? — спросил Арехин.

Толстой понял, что вопрос непраздный.

— Я бы дом купил хороший, тысяч за сорок, сорок пять, а на остальные деньги жил бы и поживал.

— А для жизненного интереса? — вмешался Дорошевич.

— Жизненного интереса на долю каждого из нас уже выпало столько, что хватит на всё оставшееся время. Сиди, обдумывай, делай выводы, пиши. Мы тут все писатели — за исключением вас, господин Арехин, но вам здесь, пожалуй, повезло.

— В чем же моё везение?

— Вы ведь шахматный игрок, не так ли?

— Игрок. Шахматный.

— И вам всё равно с кем играть — с французом, чехом, норвежцем или американцем?

— Национальность соперника не имеет ровно никакого значения, — подтвердил Арехин.

— А язык?

— Достаточно знать дюжину французских фраз. В крайнем случае, можно обратиться к судье соревнования.

— Следовательно, профессиональная деятельность для вас не ограничена. Писательство — другое дело. Кому нужны в Париже или Берлине русские писатели? У них и своих избыток. А хоть и не хватало бы — русского языка они не знают.

— А перевести?