Василий Сахаров – Степные волки (страница 7)

Точно, Курбат-горбун. Как же я его не угадал? Хотя не мудрено. Туман все искажает и если не присматриваться, кажется, что никакого горба у Курбата нет.

– Да, – ответил я. – Это мы. Иди сюда.

Он подошел и я спросил:

– Что здесь делаешь? – его лицо в полутьме не разглядеть, но мне показалось, что он улыбнулся.

– Я понял, куда вы пошли. Зачем, тоже догадался. Вы что же думаете, у вас одних к этим ублюдкам счеты? Нет, я с вами.

– А ты готов? – изображая бывалого, ухмыльнулся Звенислав.

– Я точно готов, а вы, по-моему, нет, – он ногой пододвинул ко мне упавший нож.

Сказать нечего, Курбат прав. Еще до дела не дошло, а руки уже затряслись. Поэтому возражать не стал. Поднял свинорез, обтер его об дерюгу, которую накинул как защиту от утренней сырости, и уточнил:

– Так ты с нами?

– Да, – подтвердил он.

– А где раньше был?

– Ходил к шалману, и через щели в крыше видел, что Гильом уже валяется под столами, а Матео просил хозяина налить в долг.

– Значит скоро домой пойдут.

– Угу, – Курбат кивнул и прикоснулся к накинутой на мои плечи дерюге. – Это вы правильно придумали, поверх одежды что-то накинуть. Кровушкой точно запачкаетесь, а стираться негде. После дела сразу в приют придется бежать, чтобы на подъем успеть.

– А у тебя как, есть что-то из оружия?

Молча, он вытащил из-за пояса толстый и остро заточенный вертел для жарки поросят.

– Нормально, – я удовлетворенно кивнул, и мы вновь замолчали, ждем.

Курбат в помощь это хорошо. Даже странно, что мы не додумались его сами позвать. Он хоть и горбун, но сильный и жилистый. А про его ненависть к воспитателям и говорить ничего не надо. Все понятно без лишних слов.

– Поет вроде кто, – нарушая тишину, сказал Звенислав.

Мы прислушались и, действительно, дальше по улице слышны пьяные голоса и кто-то выводит песню про распутную мельникову жену. Кстати, это любимая песня Матео, когда он находится в подпитии. А вот уже и шаги слышны, и вскоре мы увидели тех, кого ждали. Воспитатели шли, обнявшись, и в разнобой орали песню. Секунда, две, три. Они тянулись так долго. Но, наконец, Матео и Гильом прошли тупичок, в котором мы затаились.

Курбат толкнул меня в бок и шепнул:

– Ну… давай же… Другого шанса не будет…

Как и положено вожаку, я первым вышел из полной тьмы тупика в сумерки улицы, сделал шаг и перешел на бег.

Нож в руке тускло блестел, и я увидел перед собой ненавистного Матео. Пора! Словно кошка, я прыгнул на спину врага и со всей силы вогнал клинок между плечом и шеей.

Я не промазал и смог сделать, что задумал. Он упал лицом вниз, а я навалился на него сверху, вытащил нож и снова ударил, в то же самое место. Видимо, перерубил какую-то вену. Он захрипел и его кровь, рисуя на заплесневевшей и осклизлой стене дома неровные зигзаги, струей устремилась вправо.

Рядом кто-то хрипел, и что-то сильно толкнуло меня в бок. Поэтому я обернулся и разглядел Гильома, который в предсмертной агонии дрыгал ногами. А над ним стояли Звенислав и Курбат, которые размеренно и как-то механически, отстранившись от происходящего, наносили удары.

Матео подо мной уже не хрипел, затих, а Гильом все еще дергался и пытался встать. Однако раз за разом широкий свинорез бил его в живот, а толстый вертел пробивал грудную клетку в районе сердца, и вскоре он тоже замер.

– Пошли, – поднимаясь, устало сказал я. – Хватит.

Но товарищи меня не слышали. Они с хеканьем наносили удары в тело своего давнего мучителя, и совсем не замечали, что он уже мертв.

– Хватит, – уже громче повторил я и по очереди дернул их за плечи.

Звенислав оторвался от своего занятия и смахнул выступивший на лбу пот, а Курбат переместился к Матео и нанес ему еще один удар. Штырь пробил спину воспитателя и застрял. А Курбат не смог его выдернуть и, сплюнув на грязную мостовую, стал выворачивать нашим жертвам карманы.

– Зачем? У них нет ничего, – сказал Звенислав горбуну.

– Пусть на уличных грабителей подумают, – ответил он. – За них беспокоиться и горевать некому. Поэтому концов искать не будут. Или на воров Папаши Бро подумают, или на кого из заезжих бандюганов.

Дело сделано, мы покинули место преступления и, обмывшись в речке, в которую скинули окровавленные дерюги, вернулись в приют.

Все тихо, нас никто не искал. Но когда мы входили в барак, заметили Сияну, которая сидела на табуретке рядом с дверью и, с надеждой в голосе, спросила:

– Ну, что?

Звенислав собирался ответить, но я его опередил:

– Воспитателей ночные разбойники ночью остановили. Матео, наверное, в драку полез, и бандиты их убили. Мы не знаем ничего, и ты молчи, про что у нас разговор был. Поняла?

Девчонка согласно кивнула и, не знаю почему, снова стала плакать. Вот же, не разберешь ее. Радоваться надо, что воспитателей-мучителей больше нет, а она плачет. Впрочем, может быть, это слезы радости?

Сияна ушла, а мы упали на свои нары. После чего, так и не заснув, постоянно прокручивая в голове то, что мы совершили, пролежали до подъема.

Сегодня старшим был немногословный Джузеппе, который вошел в барак и выкрикнул только одно слово:

– Подъем!

Приютские воспитанники выбежали во двор, построились и я увидел то, чего давно уже не видел. Помимо воспитателей на крыльце их домика стояла обеспокоенная мадам Эра, она же директор сиротского попечительского приюта, госпожа Эрмина Хайлер.

Видимо, произошло что-то серьезное, и мы с другом переглянулись. А не мертвые ли воспитатели тому причиной? Но нет, все как обычно, о воспитателях, которые не появились, ни слова. Вот только на хозработы в пределах территории приюта времени отводилось меньше чем обычно. Потом завтрак. Суп, в котором, о чудо, плавали куриные крылышки. Настоящий наваристый бульон. Прямо праздник какой-то. На сердце и так неспокойно, а тут такие перемены. Определенно, намечалось какое-то необычное событие. А затем стали происходить чудеса – нам выдали новенькие рубахи и штаны, а девчонкам строгие серые платья. Все быстро переоделись, на работу в город никого не отправили, и нас снова построили во дворе перед крыльцом воспитательского домика.

Ждем. Что дальше?

Вышла мадам Эра, которая произнесла проникновенную речь:

– Воспитанники, дети мои, вы все для меня как родные и я хочу поделиться с вами печальной новостью. Сегодня на рассвете умер наш покровитель, заступник и защитник, герцог Конрад Третий – да покоится он с миром. И нам будет оказана огромная честь. Сам верховный жрец Белгора, достопочтенный Хайнтли Дортрас, проведет с нами поминальную службу. Цените это, дети мои, ибо сказано – нет для доброго и справедливого бога Белгора первых и последних. Пред ним, – она подняла свой ярко накрашенный красной краской ноготь, – все равны.

Мы прониклись печалью, как и положено, а сами радовались. Сегодня работ нет и завтрак как у людей. А если еще и жрец чего-нибудь от щедрот своих подкинет, совсем замечательно будет. Впрочем, мадам Эра продолжила свою речь, и пришлось сосредоточиться.

– Запомните, дети, – голос мадам стал суров, словно зимние морозы, – если кто-то из жрецов или сам достопочтенный Хайнтли Дортрас будут вас спрашивать, как мы здесь живем, отвечайте, что все хорошо. А если кто-то из вас, поганцев, сболтнет лишнего, до утра не доживет, вы меня знаете. Свободны, всем в учебный класс.

Понятно, приехала проверка, и мадам Эра замазывала глаза. Такое случалось всего один раз, когда еще была жива жена Конрада Третьего. Хоть и давно это было, но тот момент я не забыл. Больная и усталая женщина бродила как тень между нами, гладила мальчишек по голове, а некоторых девчонок целовала в висок. Угнетающее воспоминание, мне потом неделю кошмары снились. До тех пор, пока эта женщина не умерла. Тогда даже мадам Эра загрустила, и я слышал ее жалобы Матео, который в то время был ее постоянным любовником. Мол, беда, такая щедрая покровительница умерла, и ей жаль.

Нас запустили в учебный класс – аккуратный барак, который все время был на замке. Приютские расселись за партами, которые были нам малы. А Джузеппе, который исполнял обязанности учителя, раскидал на каждое место по куску дешевого пергамента, и мы замерли в ожидании Хайнтли Дортраса.

Прошло немного времени, и важный гость, высокий мужчина с окладистой седой бородой, прибыл. Выслушав доклад мадам Эры, он сразу же прошел в класс и остановился на середине барака, в том месте, где должен стоять учитель и делиться с учениками книжной премудростью.

Тишина. Жрец, молча, ни слова ни говоря, медленно пошел вдоль рядов, при этом пристально всматриваясь в лицо каждого. Его молчание подавляло и угнетало, но никто пикнуть не смел, все застыли, словно каменные изваяния. А когда Хайнтли Дортрас посмотрел на меня, то показалось, что сейчас жрец узнает все мои самые сокровенные тайны, докопается до того, что мы совершили минувшей ночью, и прикажет воспитателям запороть меня до смерти. Но ничего не произошло. Он отвел взгляд и, пройдя меж рядов, вновь остановился. После чего густым басом запел поминальную молитву в честь умершего герцога Конрада Третьего Штангордского.

Мы встали и, по мере наших знаний, стали повторять за ним. Разумеется, молитву я не знал и только открывал рот, пытаясь попасть в такт с другими и так мы простояли четверть часа. Жрец окончил поминовение, благословил нас, распрощался на выходе с мадам Эрой и отбыл.