Василий Попков – Свет, который считали вечным. Рассказы о любви (страница 6)

С Артёмом они расстались мирно, почти по-деловому. Он пожал ей руку и пожелал удачи. Алёна в тот вечер выбросила в мусорное ведро завядшие розы и впервые за долгое время позволила себе заплакать. Но слёзы были не о нём. Они были о себе, о той Алёне, которая куда-то подевалась, променяв свою клетчатую рубашку на деловой костюм.

Она снова стала жить одна. Работа поглощала всё её время, но по вечерам, возвращаясь в пустую квартиру, она включала старые, ещё студенческие плейлисты и смотрела в окно на огни города. Иногда ей казалось, что она видит в толпе его – Максима. Но это всегда оказывался кто-то другой.

Однажды её агентство получило заказ на разработку концепции для новой литературной премии. Алёну, как одного из ведущих дизайнеров, отправили на переговоры в фонд, который эту премию учреждал. Офис фонда находился в старом, отреставрированном особняке в центре города. Поднимаясь по мраморной лестнице, она чувствовала лёгкое волнение, которое списывала на важность проекта.

Её провели в просторный кабинет с высокими потолками и панорамными окнами. За рабочим столом сидел мужчина, склонившийся над какими-то бумагами. Он поднял голову, чтобы поприветствовать её, и Алёна замерла.

Это был Максим. Но не тот юноша с горящими глазами и букетом ромашек. Перед ней был мужчина. Возмужавший, уверенный в себе, с той же самой серьёзностью во взгляде, но теперь подкреплённой жизненным опытом. На нём был изящно скроенный костюм, но Алёна до боли ясно представила, как он выглядит в простой клетчатой рубашке.

– Алёна? – его голос прозвучал так, будто всё это время он ждал именно этого момента.

– Максим, – выдохнула она, чувствуя, как у неё подкашиваются ноги.

Переговоры прошли в каком-то сюрреалистичном тумане. Они говорили о шрифтах, логотипах, концепциях, но воздух между ними был густым и тягучим, как мёд. Он не упомянул их прошлое, не задал ни одного лишнего вопроса. Он был профессионалом до кончиков пальцев. Но когда встреча подошла к концу и она уже собиралась уходить, он вдруг сказал:

– У меня для вас не по делу. Один вопрос.

Алёна обернулась, сжимая папку с документами так, что костяшки пальцев побелели.

– Я сейчас часто бываю в командировках, – сказал он, глядя ей прямо в глаза. – И в прошлый раз, в Лондоне, я попал на выставку, посвящённую Константину Бальмонту. Там были его рукописи, личные вещи. И я подумал… я подумал о вас. О том, что вы, наверное, единственный человек, кто понял бы, что я почувствовал в тот момент.

Он не спрашивал, помнит ли она его. Он просто говорил, как о чём-то само собой разумеющемся. Как о том, что за эти два года никуда не делось.

Алёна медленно кивнула.

– Думаю, да, – тихо сказала она. – Думаю, я бы поняла.

Он улыбнулся, и в его глазах снова заплясали те самые солнечные зайчики.

– Тогда, может, обсудим это за ужином? Как коллеги, разумеется.

Это «разумеется» было самой прозрачной ложью в её жизни. И самой желанной.

Их первый ужин после столь долгой разлуки был похож на осторожное откапывание сокровища, зарытого глубоко в землю. Они говорили обо всём и ни о чём. Он рассказал, что после университета ушёл в издательский бизнес, а потом помог основать этот благотворительный фонд. Он много работал, много ездил. Она рассказала о своей карьере, опустив историю с Артёмом. Они избегали самого главного – причины их тогдашнего разрыва.

Он проводил её домой, и на пороге не попытался её поцеловать. Он просто взял её руку и на мгновение прижал к своим губам.

– До завтра, Алёна, – сказал он. – Мы ведь продолжаем работу над проектом?

– До завтра, Максим, – кивнула она, чувствуя, как от его прикосновения по всему её телу разливается тепло.

Так начался новый виток их истории. Они виделись почти каждый день – то по работе, то просто так. И с каждым днём Алёна открывала в нём что-то новое и в то же время до боли знакомое. Он всё так же обожал Бальмонта, но теперь мог часами рассуждать о современной прозе. Он всё так же верил в красоту, но теперь его вера была закалена жизнью и знанием того, как часто красота бывает горькой.

Он был горечью и мёдом, перемешанными в одной чаше. В нём была мудрая грусть человека, который многое видел, и в то же время – детский восторг перед простыми вещами: перед вкусом свежего хлеба, перед запахом дождя, перед её смехом. Он стал её душевным причалом, тихой гаванью, в которой можно было укрыться от всех бурь.

Она же для него оставалась смешной и грешной. Она могла надеть вечернее платье на официальный приём, а наутро валяться с ним на диване в его старой футболке, хохотать до слёз над глупыми шутками и есть мороженое прямо из коробки. Она снова полюбила стихи, но теперь не как красивые слова, а как отголоски его души. И однажды, придя к нему, она застала на кухне огромный, нелепый и прекрасный букет полевых ромашек.

– Откуда? – прошептала она, касаясь лепестков.

– Помнишь, я говорил, что ездил в командировку? – улыбнулся он. – Это в Подмосковье, рядом с тем полем, где мы с тобой однажды гуляли. Я специально свернул с дороги.

Они больше не говорили о прошлом. Оно было болезненной занозой, которую оба боялись потревожить. Но однажды вечером, когда они сидели на его балконе и смотрели на закат, Алёна не выдержала.

– Макс, – сказала она, глядя куда-то в сторону багровеющего неба. – Почему ты тогда… почему ты не попытался меня найти? После того как я пропала.

Он помолчал, переваривая вопрос.

– Я пытался, – тихо ответил он. – Первую неделю звонил по десять раз на день. Потом пришёл к тебе домой. Твоя соседка сказала, что ты переехала. Я понял, что это твой ответ. Я почувствовал, что ты просто передумала. Что я был для тебя просто забавным приключением, летним романом.

– Это не так, – сдавленно сказала Алёна. – Это не я передумала.

Она набралась смелости и рассказала ему. О словах его матери. О своём чувстве, что она – «не наша». О том, как решила, что будет лучше для него, если она исчезнет из его жизни.

Он слушал, не перебивая, и его лицо становилось всё суровее. Когда она закончила, он встал и вышел с балкона. Алёна почувствовала, как у неё сжимается горло. Вот оно, думала она. Сейчас он поймёт, что мать была права. Поймёт, какая она слабая, глупая, неспособная бороться за своё счастье.

Но он вернулся через минуту. В руках он держал свою старую, потрёпанную клетчатую рубашку, ту самую, в которой она так любила спать.

– Надень, – тихо сказал он.

Она, не понимая, послушалась. Рубашка пахла им – чистым бельём, его кожей, домом.

– Ты видишь это? – он взял её за рукав. – Это моё. Самое моё. И ты в ней. Ты – самое моё, что есть в этой жизни. Никогда, слышишь, никогда не позволяй никому говорить тебе, что ты «не наша». Ты – моя. Только моя. И точка.

В его голосе не было ни капли сомнения. Только твёрдая, как гранит, уверенность. И в тот миг все её страхи, все сомнения, вся горечь прошлых лет растаяли, словно их и не было. Она подошла к Максиму, обняла и прижалась лицом к его груди, слушая спокойный, размеренный стук его сердца. Сердца, которое билось для неё.

На следующее утро она проснулась от того, что солнечный луч щекотал ей лицо. Она лежала в его большой кровати, укутанная в одеяло, и он уже не спал, а смотрел на неё с таким нежным, беззащитным обожанием, что у неё перехватило дыхание. Он все делает так безмятежно, думала Алёна, глядя на его расслабленное лицо. А она… она была одета в его клетчатую рубашку, и внутри было нее росло и ширилось чувство счастливого обладания.

Он прищурил глаза, поймал её взгляд и улыбнулся.

– Привет, – прошептал он.

– Привет, – улыбнулась она в ответ.

Он протянул руку и провёл пальцами по её щеке.

– Знаешь, о чём я подумал только что? – спросил он. – Что если ты улыбаешься, то где-то там, в вышине, улыбается Бог. Потому что твоя улыбка – это самое чистое и настоящее, что есть в этом мире.

Алёна не ответила. Она просто прижалась к нему, чувствуя, как её сердце наполняется таким безмерным счастьем, что его, казалось, хватило бы на сто жизней. Ей было поздно каяться в тех двух потерянных годах, да она и не хотела. Потому что каждый миг, каждая слеза, каждая ошибка привели её к этому утру. К этому человеку. К этому чувству.

Он был её выдохом после долгой задержки дыхания. И её вдохом, наполнявшим лёгкие новой, чистой, ослепительной жизнью.

…Они не стали ждать лета для свадьбы. Они расписались в один из тех дней, когда город снова утопал в солнце, а на столе в их общей, наконец-то по-настоящему общей квартире стоял скромный букет ромашек.

Валентина Ивановна пришла на торжество. Она была сдержанна, но Алёна, подойдя к ней, сама обняла её.

– Спасибо, – тихо сказала Алёна.

– За что? – удивилась свекровь.

– За то, что тогда, два года назад, вы были не правы, – улыбнулась Алёна. – Я – его. И он – мой. И это единственное, что имеет значение.

Валентина Ивановна на секунду смутилась, а потом кивнула, и в её глазах Алёна впервые увидела не оценку, а просто уважение.

Вечером, когда гости разошлись, Алёна стояла на балконе их нового дома. Максим обнял её сзади, и его подбородок касался её макушки.

– О чём думаешь? – спросил он.

– О том, что мама, в общем-то, была права, – задумчиво сказала Алёна. – Я и правда была «не наша». Я была твоя. Просто тогда я сама этого не поняла.