Василий Попков – Свет, который считали вечным. Рассказы о любви (страница 5)

Честный разговор оказался началом их настоящего, шумного, полного смеха и споров, но такого живого общего пространства. И Валерия поняла простую истину: если кто-то уходит после твоих честных слов, значит, он уходил не из-за слов, а от тебя настоящей. А тот, кто остается, чтобы выскребать с тобой горелую шарлотку и слушать про твою ненависть к носкам, – тот остается навсегда.

…Прошло шесть месяцев. В гостиной стоял чудесный диван в голубую и белую полоску, на котором вальяжно растянулся пушистый рыжий кот по кличке Пиночет, подобранный Валерией в приюте. На стене висел большой постер с двумя маленькими лодочками, обнимающими друг друга вёслами. Носки Леонида аккуратно лежали в корзине для белья.

Как-то вечером, гладя кота за ухом, Валерия спросила:

– Лео, а ты никогда не боялся, что тот наш разговор все разрушит?

Леонид отложил книгу (это был новый детектив про агентство «Архивная правда», который она ему посоветовала).

– Боялся, – признался он. – Но не разрушения. Я боялся, что ты никогда не заговоришь. И мы так и будем жить в этой… красивой тишине. Пока один из нас не сойдет с ума. Я предпочитаю твой смех. Даже если он из-за моих носков.

Она улыбнулась и прижалась к нему. Ее жизнь больше не была фарфоровой чашкой. Она стала прочным, удобным, немного потертым глиняным горшком, в котором росло настоящее, живое, пахнущее полем и дождем счастье. И это было в миллион раз лучше.

Клетчатая рубашка

Дорога к счастью была написана светом и ветром, и случилась она в тот день, когда город, устав от серости, вдруг решил распахнуть все свои окна навстречу майскому солнцу. Алёна стояла на краю блошиного рынка, чувствуя себя немного не в своей тарелке. Её окружали призраки чужого прошлого: фарфоровые слоники с печальными глазами, потёртые кожаные переплёты книг, чьи страницы давно выцвели, и стопки старых журналов, пахнущие пылью и временем. Она пришла сюда за чем-то особенным, за какой-нибудь безделушкой, которая могла бы вдохнуть в её новую, ещё пахнущую свежей краской квартиру каплю души. Но душа, как выяснилось, ждала её совершенно в другом месте.

Она заметила мужчину сначала как пятно спокойствия в этом шумном муравейнике. Он стоял у лотка со старыми пластинками, держа в руках потёртый винил, и что-то тихо объяснял продавцу, седому мужчине в очках с толстыми стёклами. Алёна не расслышала слов, но его голос, низкий и тёплый, показался ей физически осязаемым, словно луч солнца, в котором танцевали пылинки.

Потом он обернулся, и их взгляды встретились. У него были глаза цвета спелого гречишного мёда, и в них читалась какая-то детская, незамутнённая серьёзность. Он улыбнулся, и Алёна почувствовала, как что-то внутри неё сдвинулось с места, заставив сердце сделать непредусмотренный ритмом жизни перебой.

– Вы тоже любите Бальмонта? – вдруг спросил он, указывая подбородком на книгу в её руках. Это был старый томик, который она машинально подняла с соседнего прилавка.

Алёна смутилась. Она не то чтобы не любила Бальмонта, просто её отношения с поэзией были ровными, без экзальтации. Стихи были для неё как красивые открытки – приятно получить, поставить на полку и иногда пересматривать.

– Скорее, уважаю, – честно ответила она, и её собственный голос прозвучал для неё странно звонко.

– А я обожаю, – просто сказал он. – Меня зовут Максим.

Так началось их «случайное» свидание, которое на поверку оказалось самым неслучайным событием в жизни Алёны. Они пили кофе в крошечной кофейне за углом, и он говорил. Говорил о серебряном веке, о фильмах Тарковского, о том, как в детстве собирал ромашки на даче и сплетал из них неуклюжие венки. Он был похож на раскрытую книгу, где каждая строчка была искренней и лишённой всякого пафоса. Алёна же, обычно сдержанная и немного ироничная, ловила себя на том, что просто слушает, упиваясь звуком его голоса и глядя, как солнечные зайчики играют в его карих глазах.

Она была смешной и смелой. В этом он не ошибся. Когда внезапно хлынул дождь, она не побежала искать укрытие, а запрокинула голову и засмеялась, ловя капли ртом. На ней была клетчатая рубашка, слишком большая для её хрупких плеч, из-под которой виднелись тонкие ключицы. Она казалась существом с другой планеты, где не боятся промочить волосы и говорить то, что думаешь.

А когда он проводил её до подъезда и, не в силах уйти, стоял, переминаясь с ноги на ногу, она сама подошла ближе, встала на цыпочки и поцеловала его. Это был нежный, робкий поцелуй, полный понимания и обещания. Он пах дождём, зелёным яблоком её губной помады и какой-то безудержной свободой.

– Ты как умелая, – выдохнул он, потеряв дар речи.

– Я умелая, – улыбнулась она в ответ, и её глаза блестели, как мокрая мостовая после грозы. – Во всём.

Потом были недели, похожие на кадры из старого доброго кино. Он дарил ей букеты полевых ромашек, которые стоили копейки, но в его руках казались дороже самых изысканных роз. Они гуляли по ночному городу, и он читал ей стихи, а она, к своему удивлению, начала их понимать, чувствовать кожей. Он водил её в артхаусные кинотеатры, и она, привыкшая к голливудским блокбастерам, впервые не заснула на сложном европейском фильме, а потом всю ночь спорила с ним о символизме последней сцены.

Он привёл её домой, в уютную квартиру, где пахло яблочным пирогом и добротой. Его мать, Валентина Ивановна, встретила их с привычной, отточенной годами улыбкой гостеприимства. Но Алёна, чуткая, как барометр, сразу уловила под ней холодок. За чаем с пирогом разговор был лёгким и непринуждённым. Алёна шутила, рассказывала забавные истории из жизни, и Максим смотрел на неё с обожанием, которое невозможно было скрыть.

Но когда она Максим ушел на кухню за вторым чайником, Валентина Ивановна подошла к Алёне, поправлявшей причёску у зеркала в прихожей.

– Милая, а ты не подскажешь, – голос её был сладким, как сироп, но глаза оставались непроницаемыми, – Максим-то мой… он тебе, конечно, ничего не говорил о своих планах? О карьере? Он у нас талантливый, перспективный. Ему ещё учиться и учиться. И… – она сделала паузу, многозначительно оглядев простую рубашку Алёны и её лицо без следов дорогой косметики, – ему всего двадцать два. Вся жизнь впереди. И пока она, знаешь ли, не обустроена.

Алёна поняла. Поняла без единого прямого слова. «Ранняя беременность, дети… Не для моего сына!» – кричало всё в этом взгляде, в этой подобранной интонации. Она просто кивнула, чувствуя, как по её спине пробежал холодок.

– Он многое мне рассказывает, – ровно сказала Алёна. – И о планах в том числе.

Валентина Ивановна фальшиво улыбнулась и вернулась в гостиную. А Алёна ещё минуту стояла у зеркала, глядя на своё отражение и пытаясь понять, что же в ней такого «ненашего». Она была из простой семьи, сама зарабатывала на жизнь с восемнадцати лет, не имела диплома престижного вуза и не собиралась его получать. Её мир был миром действий, а не громких слов и далёких планов. И в этом мире не было места для сына Валентины Ивановны.

Она ушла в тот вечер рано, сославшись на усталость. Максим не понимал, что случилось. Он звонил, писал сообщения, но Алёна отвечала скупо и холодно. Она решила, что это лучший выход – отпустить его, пока он не стал для неё тем единственным, без кого нельзя дышать. Она думала, что защищает его от себя, от своего «ненашего» мира. Но сердце, это глупое и неподвластное логике устройство, болело так, как никогда прежде.

…Прошло два года. Два долгих, размеренных года. Алёна сменила работу, её карьера в дизайнерском агентстве пошла вверх. Она научилась носить дорогие костюмы, говорить на нужном языке с нужными людьми и скрывать свои истинные чувства за маской деловой женщины. В её жизни появлялись мужчины – успешные, состоявшиеся. Один из них, Артём, был идеалом с точки зрения любой матери. Врач-хирург с блестящим будущим, владелец квартиры в престижном районе, машины, дачи. Он был ровен, спокоен и… безразличен к поэзии.

Именно с ним Алёна сняла двухкомнатную квартиру, когда её съёмное жильё внезапно продали. Это было практичное решение. Артём был рад сэкономить, Алёна – не остаться на улице. Их отношения были удобными, как пара дизайнерских тапочек. Никаких бурь, никаких стихов под луной, никаких букетов ромашек. Артём дарил розы. Красные, длинностебельные, безупречные. Они стояли в вазе и напоминали Алёне искусственные цветы.

Они планировали свадьбу на лето. Артём внёс её в свой ежедневник как одно из важных, но не срочных дел. В гости к ним иногда приходили его родители – респектабельные, немного чопорные люди. Они осматривали квартиру одобряющим взглядом, оценивая, как налажен быт их сына.

– Очень уютно, – говорила мать Артёма, Людмила Петровна, поправляя идеально лежащую прядь седых волос. – Всё практично, ничего лишнего. Алёна у нас молодец, хозяйка.

Алёна улыбалась и подавала чай в её любимом сервизе, чувствуя себя актрисой в чужой пьесе. Однажды, когда она вышла из кухни, то застала конец тихого разговора в гостиной. Людмила Петровна, не видя её, шептала сыну:

– Умная девушка, спору нет. Пробивная, самостоятельная. Совсем не наша, конечно, по духу, но… для жизни, пожалуй, сгодится. Главное, чтобы не тянула тебя вниз.

«Умная. Совсем не наша». Эти слова отозвались в Алёне давней, незаживающей раной. Она снова почувствовала себя той девочкой в клетчатой рубашке на пороге чужого, правильного мира. Она поняла, что за эти два года не стала своей. Она просто надела новый костюм, но под ним всё так же билось «не наше» сердце.