Василий Попков – Морская звезда. Сборник (страница 3)

Лодку вынесло на камни, она сильно повреждена. Это была самая удобная часть истории. Нельзя осмотреть вещественное доказательство? Что ж, очень жаль. Следствие закрыто. Но отец содержал свой флот в идеальном порядке. Он бредил техникой безопасности. У каждой лодки были регулярные проверки. И что это была за лодка? Максим так и не сказал. Рабочая? Рыбацкая? Его личная? Ответы тонули в общих фразах.

А потом была спешка. Эти поспешные, почти панические похороны. Мать, которая всегда чтила правила и приличия, вдруг решила нарушить все традиции и предать земле тело мужа в рекордные сроки. Зачем? Чтобы избежать лишних вопросов? Чтобы поскорее закрыть тему? Чтобы никто посторонний не успел заинтересоваться этим «рядовым случаем»?

И самое главное – их реакция на мои вопросы. Злость Максима. Холодное, но твердое давление матери. Участковый, который смотрел не на меня, а на них, будто ожидая указаний. Это было не похоже на горе. Это было похоже на сговор. На круговую поруку.

Я ворочалась, и старое одеяло казалось саваном. Воздух в комнате был спертым, густым от непроговоренных тайн. Они все лгали. Я была в этом уверена. Но зачем? Что они скрывали?

И тут из самых потаенных глубин памяти всплыло лицо отца в свете фонаря пятнадцать лет назад. Не лицо – маска. Маска из ледяного ужаса и пустоты. Тот взгляд, который смотрел сквозь меня.

Тогда мать тоже убедила меня, что ничего не было. Что это бред, горячка, игра больного воображения.

Теперь она пыталась убедить меня в другом. Что смерть отца – это просто трагическая случайность.

Но шаблон повторялся. Слишком настойчивое отрицание. Слишком яростное желание замять, похоронить, забыть.

Мое сердце забилось чаще. А что, если эти два события связаны? Что, если то, что случилось тогда на пирсе, и то, что произошло сейчас, – это части одной и той же истории? Одной и той же ужасной тайны, которая, как черная дыра, затягивала и уничтожала всех, кто к ней приближался?

Я села на кровати, обхватив колени руками. По коже бежали мурашки. Я была архитектором. Я верила в факты, в расчет, в несущую способность материалов. А здесь не было фактов. Были только зыбкие ощущения, обманчивые взгляды и тихий, настойчивый шепот интуиции, который твердил одно: «Это не случайность. Это было убийство».

И моя собственная семья, похоже, была в этом как-то замешана.

Глава 5. Марк

Утро принесло с собой не облегчение, а лишь более четкое, ясное ощущение ловушки. Я спустилась в кухню на цыпочках – мать и Максим уже ушли, кто по каким-то срочным делам, связанным с похоронами и верфью, кто – чтобы просто не находиться со мной в одном пространстве. Их бегство было красноречивее любых слов.

Я сварила кофе в немой, идеально чистой кухне и поняла, что больше всего на свете мне не хватает сейчас одного человека. Марка.

Я представила, как бы он вошел сюда – уверенной, немного грубоватой походкой, окинул бы этот музей холодного благополучия насмешливым взглядом и сказал бы что-нибудь парадоксальное и точное, что сразу бы расставило все по местам. Он бы не дал мне увязнуть в этом болоте чужих секретов и собственных страхов.

Марк. Мой начальник, коллега и единственный человек в большом городе, который видел меня не успешным архитектором, а жалким, затравленным существом, каким я была пятнадцать лет назад.

Тогда я только сбежала. Побег был не осознанным решением, а инстинктивной реакцией раненого зверя. Я сняла первую попавшуюся комнату в общежитии для рабочих, устроилась официанткой в забегаловку и целыми днями молча мыла полы, пытаясь стереть из памяти запах ржавчины и собственный ужас. Я была пустым местом, человеком-призраком, который боялся громких звуков и прямых взглядов.

Мои диплом и чертежи пылились на антресолях. Какое имело значение проектирование зданий, когда твоя собственная жизнь лежала в руинах?

И тогда в ту забегаловку зашел он. Высокий, небрежно одетый, с умными, уставшими глазами. Он заказал кофе и смотрел в окно, а я, как зомби, расставляла салфетницы. На его столе лежал журнал с современной архитектурой, тот самый, что я раньше читала от корки до корки.

Я не выдержала и бросила на журнал голодный взгляд. Он это поймал.

– Разбираешься? – спросил он просто, без предисловий.

Я лишь пожала плечами, готовая сбежать.

– Немного.

– «Немного» – это сколько? – он не отступал, его взгляд был пристальным, но не осуждающим.

И тогда во мне что-то надломилось. Я тихо, сбивчиво, глотая слова, сказала, что училась на архитектора. Что это в прошлом. Он слушал, не перебивая, потом отхлебнул кофе и сказал:

– Завтра в десять утра приходи по этому адресу. У меня мастерская. Принеси свои старые работы. Если врубишься в процесс – возьму подмастерьем. Платить буду копейки, работы – горы. Решай.

Он ушел, не оглянувшись. А я простояла еще десять минут, держась за спинку стула, потому что мир вдруг качнулся и пошел куда-то не туда.

Я пришла. Принесла потрепанную папку с университетскими проектами. Он листал их молча, иногда хмыкал, потом ткнул пальцем в один из эскизов.

– Здесь ошибка. Найдешь?

Я нашла. Он кивнул.

– С горем пополам, но соображаешь. Раздевайся, работаем.

Так началась моя вторая жизнь. Марк не лез с расспросами. Он видел, что я сломана, и его это, кажется, не особо интересовало. Его интересовало, могу ли я провести идеальную линию, рассчитать нагрузку и отличить хороший бетон от плохого. Он собирал меня по кусочкам через работу. Через жесткую, безжалостную требовательность к делу.

– Твои чувства – твои проблемы, – говорил он, когда я засиживалась допоздна, пытаясь довести чертеж до идеала. – Бетону на них плевать. Он будет трескаться, если ты ошиблась в расчетах. Вот о чем надо думать.

И это было лучшей терапией. Думать не о своем разбитом сердце, не о страхах, а о сопротивлении материалов, о свете, падающем из окна, о том, как сделать так, чтобы здание стояло века. Он научил меня снова доверять себе. Не как дочери Игоря Ковалева, а как специалисту. Анне. Только Анне.

Сейчас, в гнетущей тишине родного дома, я отдала бы все, чтобы услышать его едкий, отрезвляющий голос. Чтобы он посмотрел на эту ситуацию своим практичным взглядом.

«Слушай, Ковалева, – сказал бы он, наверное. – Отбрось сопли. Что мы имеем? Труп. Сомнительные обстоятельства. Заинтересованных лиц, которые несут чушь. Это что, проект такой? Нет. Это брак. И с браком нужно разбираться. Берешь факты и строишь из них новую версию. Как чертеж. Без эмоций».

Без эмоций. Вот чего мне так не хватало. Здесь, в Железном мысе, я снова становилась той испуганной девочкой, которая верила взрослым на слово. А не архитектором, которого уважали в профессии.

Я допила холодный кофе и поставила чашку в раковину. Звон фарфора отозвался гулким эхом в пустом доме.

Марка здесь не было. Он был за сотни километров, в своем пахнущем краской и деревом пространстве, где царили ясность и логика. Мне предстояло справляться самой.

Но я мысленно поблагодарила его. За все. За то, что он когда-то протянул руку. За то, что научил меня не сдаваться. За то, что дал мне профессию, которая теперь была моим главным козырем.

Я поднялась к себе в комнату, достала из сумки блокнот и ручку. Не для эскизов. Для фактов.

Я открыла чистую страницу и написала посередине: «Смерть отца».

Потом провела стрелки и начала выписывать все нестыковки, все вопросы, все имена.

Это был мой новый проект. Самый важный в жизни. И я не собиралась его проваливать.

Глава 6. Дядя Миша

Тишина в комнате давила на виски. Я уставилась на исписанный лист блокнота, где стрелки и вопросительные знаки сплелись в уродливую паутину. Факты были, но они не складывались в единую картину. Они были как разрозненные детали чертежа, из которого вырвали ключевой узел. Не хватало обоснования. Не хватало главной несущей конструкции.

Я закрыла глаза, откинулась на спинку стула и попыталась представить, что бы сделал на моем месте Марк. Это был наш старый метод, его ликбез для перегруженной горем практикантки: «Если не видишь систему, Ковалева, смоделируй диалог. Спроси себя: а какой дурак так спроектирует? И найди ответ. Всегда есть ответ».

Мысленно я нарисовала его перед собой – небрежного, в заляпанной краской мастерской, со старой кружкой в руке.

«Ну и что мы имеем?» – спросил бы он, щурясь на мои каракули.

«Имеем официальную версию. Отец, опытный моряк, ночью в шторм один выходит в море на утлой посудине, падает, бьется головой и тонет. Лодку разбивает о скалы, осмотреть невозможно. Похороны организуются в рекордные сроки. Мать и брат блокируют любые вопросы. Участковый не смотрит в глаза».

«И? – Марк отхлебнул бы воображаемый кофе. – Ты на что намекаешь? Что старикан решил свести счеты с жизнью столь поэтичным способом? Или его рептилоиды грохнули?»

«Нет! – мысленно парировала я. – Это не его почерк. Он не был самоубийцей. И он до паники боялся воды ночью после того случая…» Я замолчала, сама себя перебив.

«Какого случая?» – мысленный Марк поднял бровь.

«Того. На пирсе. Пятнадцать лет назад».

Тишина в комнате стала иной. Она больше не была пустой. Она была наполнена призраками. Я больше не убегала от этого воспоминания. Я впустила его. Позволила картинкам всплыть, как это делает архитектор, заново просматривая старый, заархивированный проект в поисках фатальной ошибки.