Василий Попков – Крушение империи. Хроники (страница 11)
Кузьмин-Караваев достал из внутреннего кармана мундира маленькую чёрную книжечку – личный шифровальный блокнот, – и начал расшифровывать.
«Лично генералу Рузскому. Совершенно секретно».
Дальше шёл текст.
Кузьмин-Караваев прочитал его один раз. Потом – второй.
Потом снял пенсне, протёр стёкла замшей, надел снова и прочитал в третий раз.
«Государь устал. Может быть, нам стоит подумать о том, кто заменит его на время войны?»
Он аккуратно сложил ленту вчетверо, положил в кожаный портфель.
– Спасибо, Смирнов.
– Не за что, Александр Александрович.
Кофе остыл.
… В девять часов утра Кузьмин-Караваев постучал в дверь кабинета генерала Рузского.
– Войдите.
Николай Владимирович Рузский сидел за огромным столом красного дерева, заваленным картами и докладами. Генерал от инфантерии, командующий Северным фронтом, человек, чьё имя через три месяца войдёт в каждую газету мира, выглядел усталым. Под глазами – синева, у рта – глубокие складки, словно он всё время сдерживает слово, которое готово сорваться с губ.
– Что у вас, полковник?
– Шифровка от генерала Алексеева. Лично вам.
Рузский взял ленту, надел очки в черепаховой оправе. Читал долго, молча, дважды перечитал последнюю фразу.
Потом поднял глаза на Кузьмина-Караваева.
– Вы расшифровали?
– Так точно.
– И что вы думаете?
Вопрос был нарушением всех неписаных правил штабной субординации. Начальник не спрашивает мнение подчинённого о политических материях. Тем более таких.
Кузьмин-Караваев помедлил.
– Я думаю, ваше превосходительство, что генерал Алексеев озабочен состоянием дел в Ставке.
– Озабочен, – повторил Рузский. – Хорошее слово. Дипломатичное.
Он снял очки, отложил ленту в сторону.
– А как вы думаете, полковник, что на самом деле хотел сказать Михаил Васильевич?
Кузьмин-Караваев молчал. Он знал, что ответить – значит переступить черту. Промолчать – значит проявить нелояльность. Выбрать нейтральный ответ – значит солгать генералу, которому присягал.
Он выбрал правду.
– Я думаю, ваше превосходительство, что генерал Алексеев предлагает вам обсудить вопрос о престолонаследии.
Рузский посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.
– Садитесь, полковник.
Кузьмин-Караваев сел на краешек стула.
– Вы знаете, – сказал Рузский, глядя в окно, – когда я принимал Северный фронт, государь сказал мне: «Николай Владимирович, я надеюсь на вас как на самого себя». Это было три года назад. Тогда я верил, что мы выиграем войну к Рождеству.
Он помолчал.
– Теперь я верю только в то, что война кончится когда-нибудь. А государь… государь устал. Это правда. Я вижу это по его докладам, по его резолюциям, по его глазам на последней встрече в Ставке.
– И что делать? – спросил Кузьмин-Караваев.
Рузский посмотрел на ленту.
– Не знаю, – сказал он. – Но Михаил Васильевич, кажется, знает.
Он протянул ленту обратно.
– Положите в сейф. Литер «А». И никому ни слова.
– Слушаюсь.
Кузьмин-Караваев взял ленту, встал, направился к двери.
– Полковник.
– Да?
– Вы ведёте дневник?
Кузьмин-Караваев замер.
– Служебный, ваше превосходительство. Протоколы совещаний, распоряжения…
– Я не о служебном, – перебил Рузский. – Личный. Вы записываете свои мысли?
Пауза.
– Иногда, – сказал Кузьмин-Караваев.
– Продолжайте, – сказал Рузский. – Когда-нибудь это пригодится.
Он снова уткнулся в карты.
Аудиенция окончена.
В час дня Кузьмин-Караваев спустился в офицерскую столовую.
Здесь было натоплено, пахло щами и гречневой кашей. За длинным столом, накрытым казённой скатертью с пятнами от пролитого чая, сидели человек десять – штабные офицеры, адъютанты, парочка интендантов.
Разговор, как всегда в последнее время, крутился вокруг одного.
– Убили-таки, – сказал капитан Зверев, накладывая себе каши. – 17 декабря, в доме Юсупова. Пулей, ножом и в прорубь. Для верности.
– Кто? – спросил молоденький поручик, только что из училища.
– Кто-кто… Великий князь Дмитрий Павлович, Юсупов, Пуришкевич. Компания.
– И что теперь будет?
Зверев хмыкнул.
– Ничего не будет. Государь выслал Дмитрия Павловича в Персию, Юсупова – в имение. Пуришкевича даже не тронули. Всё.
– А императрица?
– Императрица, говорят, в истерике. Это ж её «святой старец».
Кузьмин-Караваев молчал, помешивая ложкой щи.