Василий Панфилов – Старые недобрые времена 1 (страница 31)

… но впрочем, недолго.

— Ну, будя, будя… — с этими словами их растащили, и двое солдат, постарше, и значит, поавторитетней просто в силу возраста, что-то негромко выговаривают Никодиму.

— … и по делу, по делу, — приговаривает ветеран, — если бы вы, коты, не сцепилися, я бы тебе самому за такое подзатыльников бы надавал!

— Нет, а што… — молодой солдат никак не может понять, что ситуация разворачивается не так, как ему хотелось бы, и что молодчество, которое быть может, встретило бы полное понимание среди его годков, для ветеранов, отслуживших мало не двадцать лет, выглядит совсем иначе.

— Он, Никодим, злопамятный, — предостерёг его угреватый тёзка, когда ветераны вытолкали забияку прочь, уйдя с ним и что-то выговаривая на ходу.

— Ничо, — мрачно отозвался Ванька, прикладывая холодную железку к глазу, — Флаг ему в руки, барабан на шею, и вперёд, голой жопой ежей давить!

— Как-как? — с восторгом переспросил тёзка, и попаданец, не пожалев, повторил.

Отсмеявшись, тот хлопнул Ваньку по плечу и сказал, как будто даже с облегчением…

— Ну всё, отживел… и слава Богу!

[i] На Парижской Выставке 1900 года плотников из Российской Империи (лучших из лучших!) французы сдержанно похвалили за то, что они «С топором и природной сметкой» почти так же хороши, как плотники французские. Вся пресса Российской Империи захлебнулась от восторга, перепечатывая этот отзыв.

Хотя на самом деле… нет, не позор, но там же отмечалось, что русские плотники, при всём их уме и «природной сметке» не умеют читать элементарные чертежи (в лучшем случае бригадир кое-как понимает) и не знают назначения некоторых плотницких инструментов.

[ii] Желающие могут почитать наблюдения царских (!) офицеров о призывниках в армию Российской Империи начала двадцатого века. Там очень хорошо и о физическом состоянии, и о грамотности, и привычке хоть к какому-то инструменту, сложнее топора и лопаты. Для некоторых рекрутов даже (!) винтовка Мосина была слишком сложна с технической точки зрения.

Глава 8

Гладко было на бумаге

— России нужно как можно быстрее и с наименьшими потерями выйти из войны, — без эмоций, даже не повернув головы, сообщил генерал-адъютант барон Вревский командующему русскими войсками в Севастополе, генералу от артиллерии, и также генерал-адъютанту, князю Горчакову.

Князь, остановившись, едва заметно склонил голову набок и посмотрел на собеседника, как бы спрашивая, правильно ли он понял? Свита, следующая за ними в почтительном отдалении, так же остановилась, не смея тревожить именитых сановников.

— Успех наших войск при отражении штурма бесспорен, но возможности продолжать войну у Империи нет, — продолжил Вревский, говоря всё так же безэмоционально, как бы подчёркивая этим, что это не его личное мнение.

— Его Императорское Величество считает, что гарнизон обречён, — веско добавил барон и замолчал, дав своему собеседнику возможность обдумать информацию и собраться с мыслями.

Князь, сняв пенсне, тщательно его протёр, не говоря ни слова, снова водрузил на переносицу, кивнув наконец, приглашая продолжить разговор.

— Пополнения, — всё так же сухо продолжил барон, не глядя на собеседника, — не могут переломить ситуацию, и Севастополь необходимо сдать.

— Я уже отвечал Государю, — чуть помедлив, начал говорить Горчаков, — что полностью согласен с мнением Его Императорского Величества о безнадёжности сопротивления, но считаю, что мирные переговоры нужно начинать сейчас, пока наши войска ещё стоят в городе, и исход войны ещё не решён.

— Из Брюсселя поступили сведения, — сухо парировал барон, — о посылке французами подкрепления в двадцать четыре тысячи человек, а так же есть сведения о предложении союзников двинуться к Перекопу, тем самым отрезая Крым от России. События такого рода могут привести к куда как более тяжким для нас последствиям.

— Поэтому… — барон выдержал паузу в лучших театральных традициях, — Его Величество считает, что лучше вывести войска в поле и дать решительное сражение, попытавшись разбить врага и снять осаду с Севастополя.

— Время и место, — продолжил барон чуть погодя, — Государь предлагает выбрать вам…

Медленно кивнув, Горчаков не проронил ни слова. Объяснять опытному царедворцу разницу между «Считает» и «Приказал», не нужно…

… и вкупе с предложением выбора и места это значит, что Его Величество, не оставив, по сути, командующему выбора, перекладывает на него всю ответственность.

Давление со стороны Двора на командующего, а вернее, на всех командующих, сменяющих один другого, давнее, тяжкое… и в то же время почти неуловимое. Оно сформировано из мнений, намёков, оговорок и тому подобных вещей, с помощью которых умный человек, не чуждый интриг, избегает ответственности, получая при этом все возможные выгоды.

— Если ваша… — выделил голосом барон, — попытка не удастся, можно будет со спокойной совестью сказать, что сделано всё, что в человеческих силах, и отдать город, начав мирные переговоры.

— Я… вас понял, Павел Александрович, — сказал наконец Горчаков.

Позже, вернувшись к себе, командующий вынул из бюро[i] письма, хотя и знает их едва ли не наизусть, и, разложив, принялся думать, составляя пасьянс из мнений, намёков, собственной карьеры и тысяч человеческих судеб.

Воля императора, пусть даже выраженная без чеканных формулировок, без «Предписываю» и «Повелеваю», давит…

… а ещё давит обида — потому, что это император хочет обменять жизни солдат на газетные заголовки о героизме, которые очень вряд ли дадут значимый эффект на мирных переговорах, но позволят переключить общественное мнение в собственно Российской Империи!

Общество недавно ещё, подпитываясь сведениями из официальных сводок, верило, что в Севастополе куётся Победа. Шок от поражения, от того, что и сводки, и пресса им, оказывается, лгали, нуждается одновременно в громоотводе, и в героике.

В громких, пусть и печальных фанфарах, в Наших Героях, не вернувшихся с полей, в скорбных письмах о том, что кто-то из близких героически…

… да, последнее обязательно! При отражении штурма, при атаке, ярко, славно, громко!

Не писать же, в самом деле, о холере, о болезнях, вызванных голодом, о…

Нет, разумеется, и Горчаков, как никто, понимал Императора! Да и фрондером он никогда не был, но…

Встав, он сделал несколько шагов, подходя к окну, и, заложив руки за спину, встал, не видя перед собой ничего.

… может быть, и в самом деле, выполнить… нет, не приказ, но «пожелание» Государя максимально в лоб[ii], показывая тем самым не фронду, но неприятие уготованной ему роли.

А солдаты…

О них командующий даже не задумался, потому что — Эпоха…

… а они — всего лишь цифры.

Одетый, согласно Уставу, в длинную, не по росту, неуместную яростным крымским летом шинель, придерживая на плече ружьё и чувствуя, как солёный пот разъедает не зажившие ещё рубцы от шпицрутенов (снова!), Ванька шёл в неровном строю, шагая по бездорожью давно разбитыми сапогами с истёртыми подошвами, с каждым шагом погружаясь в самую что ни на есть безнадёгу, чувствуя себя так, будто марширует прямым ходом в болото. Хотя…

… уж лучше бы в болото! Шансов больше.

Уж что-что, а «Федюхины высоты» и «Чёрная речка» попаданец, пусть и без особых подробностей, помнил — благо, ЕГЭ для него было совсем недавно. Да и какие там подробности…

Лучше всего эту битву описал, наверное, Лев Николаевич.

' — На Федюхины высоты нас пришло всего три роты, а пошли — полки!'

Вспомним о будущем классике великой русской литературы, попаданец стиснул зубы, сдерживая ругательства. Его он недолюбливал ещё с младшей школы, с нелепого, на его взгляд, сахаринного, нравоучительного и дрянного «Филиппка». Потом был знаменитый дуб на много страниц, и сноски на французском, и всё это толстовство с непротивлением, которое, наверное, можно было бы уважать…

Но босоногий граф не думал отпускать своих крепостных на волю, вполне уверенно эксплуатировал их на барщине, не стеснялся получать выкупные платежи, и вроде как, в молодости был охоч до крестьянок[iii]. Да и отношения его с супругой, мягко говоря, не образец для подражания. В общем, сложный человек, хотя и да, классик…

Несмотря на «Войну и мир», на «Анну Каренину» и всё то, что Толстой сделал, или вернее — сделает для русской литературы, попаданец его не то чтобы ненавидит его… пока. Очень может быть, от ненависти к барину, к представителю «белой кости», ненавистного офицерского корпуса, его отделяют только не написанные ещё Толстым великие произведения.

Ну в самом деле… это даже не «благие намерения» флотских дедов с их напрочь перекорёженным службой сознанием. Бытие ополченцем, на грани, а порой и за гранью возможного, воспринималось ими как благодеяние. Да и то… и понял уже их, а простить — никак не получается, да наверное, и не хочется.

К человеку образованному, умному, знающему фронт не понаслышке и со всех сторон, требований больше.

А так… шёл по Бастиону нетрезвый Лев Николаевич с такими же подвыпившими товарищами, и кто-то из них, ткнув в Ваньку пальцем, сказал что-то о геройском порыве, зуавах…

' — Замечательный стрелок, призовой! — подхватил малознакомый молоденький прапорщик из недавнего пополнения, едва ли сильно старше самого ополченца, — Скажу вам, Лев Николаевич, такому стрелку и среди Лейб-Гвардейских Егерей место бы нашлось!