Василий Панфилов – Старые недобрые времена 1 (страница 30)
Говорили и горожане, и тоже — с последствиями, потому как город военный, к тому же находящийся на осадном положении.
Военные власти, наделённые мыслимыми и немыслимыми полномочиями, разбирают дела не по нормам Права, и без того жесточайшего, а руководствуясь собственными соображениями морали и целесообразности, и здесь — как повезёт. Обычно — не очень…
В сердцах ли ляпнул человек, сказав, что как милости Божией ожидает, когда же англичане с французами возьмут наконец Севастополь, и эта чёртова война закончится наконец, или он, горожанин, что-то делает для этого…
… и об этом тоже говорили и говорят — и о шпионах противника, и о том, что власти в Севастополе не утруждают себя разбирательствами, и просто казнят болтунов и критиков, как шпионов врага.
А есть ещё и озлобившиеся патриоты, готовые рвать на куски всякого, кто не готов идти грудью на вражеские штыки и умирать во имя Царя и Веры.
Озлобившиеся горожане, потерявшие близких в этой войне, нередко по вине военных и гражданских властей города.
Обыватели, то мечущиеся между этими крайностями, то затаивающиеся, то вспыхивающие от какого-либо события, и — не угадать!
А уж рисковать оказаться в жерновах просто из-за чужих разговоров… к дьяволу!
К счастью, вскоре разговоры стали более приземлённые, а слушать о капризных лютихских штуцерах безопасней, да и интересней.
— Это не мастерская, а так… — выпроводив солдата, принялся вздыхать мастер, рассказывая, как у него с герром Грубером была мастерская, и если бы не та злополучная девка…
Пристрелкой решили заниматься в низкой, вытянутой каменистой лощинке метрах в двухстах позади бастиона. Ванька, с трудом дотащивший перевязанную верёвкой охапку ружей, осторожно опустил их на землю, прислонив к большому плоскому камню, раскалившемуся на солнце так, что и не прикоснуться. Ящерка, дотоле выглядывавшая из расщелины, глянув на людей недовольно и спряталась подальше от раздражающих и опасных двуногих.
— Во-она… — Антип Иванович потыкал пальцем в пространство, — видишь, уступчик такой, а потом лощинка изгибается?
— Ага… — не сразу отозвался Ванька, не вдруг разобравший хаотичные тычки мастера в пространство.
— Ну вот туда и пуляй, — приказал мастер, устраиваясь в тени чуть поодаль, с фляжкой и трубкой… наставлять, разумеется, а не то, что попаданец было подумал.
Как всегда это бывает, немедленно нашлись критики из числа солдат, устроившихся в лощинке то ли на сиесту, то ли на предмет выпить и перекинуться в картишки вдали от лишних глаз, и отнюдь не воодушевлённые ни потенциально шумными соседями, ни собственно лишними глазами.
— Пошто порох впустую переводить? — недовольно заворчал подошедший солдат, — Эвона, французов скока! В них и пуляй!
— Эвона, — передразнил его Антип Иваныч, остро воспринимающий покушение на свой авторитет, и, до кучи, на своего ученика, — иди вона туда сам, да стреляй в кого хошь!
— Я при орудиях состою! — выпятил тощую грудь незваный гость.
— Вот при них и стой, — разрешил ему мастер, — а нам со своими рассуждениями не лезь, раз не соображашь!
Оппонент, оглядываясь на дружков, поворчал что-то невнятное, но видя, что те не решаются, а вернее, просто не хотят поддержать его, развивать конфликт не стал и удалился.
— Лезут всякие туды, куда их и не просют, — мастер, напротив, всё никак не унимается, вплёскивая свою воинственность в окружающее пространство и брызгами задевая Ваньку.
— Эвона! — передразнил он уже ушедшего солдата, — А сообразить, голова твоя дурная, што другим свою голову-то не хочется попусту под пули высовывать, никак? А чево ради? Штоб ты, скотина худая, мог без чужих глаз с дружками выпить? У-у…
— Всё, Ваньк, всё! — замахал на него руками Антип Иваныч, — Не слухай меня, я так, по стариковски… давай, устраивайся и ето… Ну, да здесь тебя, казачка, мне учить и не надо, так ведь?
— Точно так, Антип Иваныч, — послушно отозвался ополченец, обустраивая позицию. Потом, оставив оружие под приглядом мастера, он сходил к «тому приступочку», померив расстояние шагами и заодно поближе познакомившись с местностью.
Нарисовав несколько концентрических кругов, а потом, от балды, ещё и разного рода треугольники и прочую геометрию, вернулся обратно.
На звуки выстрелов, а вернее, на какое ни есть, но развлечение, подтянулись зрители, начавшие вяло обсуждать происходящее. Ванька, стараясь не обращать на них внимания, занимается своим делом, а старый мастер, которому выпитый на жаре алкоголь постучался в седую голову, взялся за каким-то чёртом отгавкиваться.
— Пуф… и мимо, — дразнится матрос, пыхая трубочкой, — пуф…
Но Ванька, не обращая на них внимания, занимается своим делом, и вскоре, убедившись, что ополченец стрелять умеет на зависть иному егерю, злопыхатели придумали новый повод.
— Етова бы молодца, да на позиции, — заворчал один из солдат, — пущай французов выцеливат, а не впусте порох переводит.
— На позиции! — вызверился мастер, — Куда⁈ Французы вона они, рядышком совсем, доплюнуть можно! Ты чавой не тама, а?
— Я сапёр, — с достоинством ответил оппонент.
— Ну и так и он не штуцерник, а мой сподручный по оружейному делу! — взвился Антип Иваныч, — Ремонта по моей части — стока, что хоть не спи, а всё едино не успеешь, вот Его Благородие, господин поручик Левицкий, дал его мне! Не в штуцерники небось сунул, а мне придал! А ты што, умнее Его Благородия? Ась?
' — Запрещённый приём' — мысленно хмыкнул Ванька, но он, собственно и не против… когда в его пользу.
— Сидят, в безопасности! — орал другой солдат, свято уверенный в своей правоте, — Нет, а ты давай как все, в штыки! Я вона…
Он поднял бессмертную, наверное, тему…
— … а чем они, суки, лучше меня⁈ Почему я вот гнию в галереях и хожу в штыки, а некоторые тута чистенькие⁉
В разгорающейся сваре принял участие не один десяток солдат и матросов, и хотя до хватания за грудки и далее дело каким-то чудом не дошло, по личностям друг дружки народ проехался изрядно.
В последнее время, с нехваткой всего и вся, в том числе и питьевой воды, народ, и без того уставший до предела от беспрестанной работы, от опасности, от гибели товарищей и несправедливости командиров, озлобился.
Сорваться вот так вот, на ровном, в общем-то, месте, может каждый. Вот только что сидел, пыхал трубочкой, пересмеивался о чём-то с товарищем… а потом одна искорка, одно слово случайное, взгляд не тот…
На Батарею Ванька возвращался не то чтобы злой, но изрядно взвинченный. Антип Иваныч, шагающий рядом налегке, мало что не плюющийся ядом и вспоминающий самые яркие моменты недавней склоки, спокойствия не прибавлял.
— Нет, ну ето как? — возмущался мастер, всё время дёргая подмастерья, требуя внимания, а не просто угуканья, — Етим волю дай, они всех под одну гребёнку, чтобы, значит, никому не было лучшей, чем им! А подумать, что иная голова побольше стоит, чем десяток твоих, ему не хочется. Ему это не лестно, так-то о себе думать!
— Я ето… — кхекнул мастер, остановившись, не доходя пары шагов до мастерской, — пойду к знакомцу, подлечусь. На травках, значит…
— Понял, Антип Иваныч, — порядку для ответил попаданец, — не извольте беспокоиться!
Ещё раз кашлянув, мастер ушёл, оставив мастерскую на Ваньку.
Тот, вздохнув, оглядел комнатушку с убогим инструментарием и кучей всего и вся, притащенного в починку, и чтоб (кровь из носу!) к завтрашнему дню всё было, сукины дети, готово…
… и принялся за работу. Потому что, а куда деваться? Несправедливость и работа на износ, это конечно да… но с другой стороны, от галереи они с Антипом Иванычем освобождены. Да и хоть на бруствер, хоть в морду, вот так вдруг не пхнёшь, потому что какой ни есть, а — специалист!
— Никак без пригляду тебя оставили? — удивился вошедший молодой солдат, заоглядывавшись в поисках мастера и не находя его, — Накося вот…
— Замок, вишь, поломался, так што давай, поживей! — прикрикнул он, с силой сунув Ваньке в руки ружьё, и добавил, — да почисть ево как следоват, а то тумаков получишь…
Он добавил несколько ругательств, и, обернувшись на стоящих в дверях товарищей, подмигнул им — какой он, дескать, мо́лодец, а⁈
Попаданец, не говоря ни слова, склонил голову набок, рассматривая солдата. Если бы не последние его слова, он бы, наверное, молча взялся за работу… а совсем недавно, в период ломки, он бы, наверное, и ружьё потом почистил, не думая ни о чём.
А до того, в самом начале своего пребывания на Бастионе, наверное, пытался бы язвить и отгавкиваться, вполне остроумно, но попадая как-то удивительно не в такт армейской тематике. Так что, чуть погодя, всё равно не только починил бы, но и почистил, но уже побитый, потому что против коллектива — не попрёшь!
А сейчас что-то изменилось… и в нём самом, и в отношению к жизни, и, пусть даже отчасти, в отношении солдат к нему.
— Залупу тебе на воротник, Никодим, — ответил подросток,нарываясь на драку и всеми фибрами души желая её.
— Чево⁈ — переспросил тот, медленно поворачиваясь к нему.
— Залупу на воротник, и ею сперва уши тебе почистить, а потом конец в рот вставить…
… и он не успел договорить, как солдат бросился на него, разом побагровев и занеся кулак, и сам бросился навстречу, в ноги, заплетая их и наседая сверху, чтобы ударить по морде…
Но морда оказала сопротивление, и они покатились по полу, рыча, отвешивая друг другу тумаки, хватая друг дружку за руки, вырываясь и выплёвывая ругательства.