Василий Панфилов – Старые недобрые времена 1 (страница 32)
— Так хорош? — качнувшись на нетрезвых ногах, поинтересовался Лев Николаевич, бросив мутный взгляд на вытянувшегося перед ними ополченца, старательно, не мигая, пялящегося в пространство.
— Вполне! — икнув, важно ответствовал прапорщик, — Да и фланкирует, скажу я вам, очень недурственно…
Он сказал ещё несколько слов о зуавах и о том, какой Ванька молодец, и что здесь, на Бастионе, на Язоновском Редуте, он киснет без настоящего дела, и господа офицеры удалились куда-то. Ванька, выдохнув облегчённо, забыл о них, и как выяснилось — зря!'
Пьяный разговор так и остался бы без последствий, но…
… причиной того, что ополченец топает сейчас в солдатском строю, стал именно Лев Николаевич! Именно он подошёл потом к командиру, и, нимало не интересуясь Ванькиным мнением, добился прикомандирования к войскам, идущим сейчас на штурм Федюхиных высот.
Добился откомандирования… и похоже, забыл, когда проспался. А он, Ванька, топает сейчас в строю, и очень может быть — на смерть.
— Па-адтянись! — прозвучала продублированная унтерами команда, и маршевые колонны, прежде рыхлые, начали туго стягиваться, приближаясь к болотистым берегам Чёрной речки, где их уже ждали перекидные переправы, наведённые сапёрами под огнём противника.
Мысли из Ванькиной головы вымело, как метлой… остался только ужас, да вбитое шпицрутенами слепое, бездумное повиновение командам. Он, ощущая себя частью единого квазиживого механизма, ускорил шаг, чувствуя плечи, локти и спины солдат, запах мужицкого пота и сумасшедшее биение сотен сердец, готовых сейчас выпрыгнуть из костяных клеток.
— Вперёд, братцы! — надорвался голосом какой-то офицер, — Ур-раа!
— Ур-раа! — послушно исторгли сотни глоток, и сотни ног затопали по переправе, идя на ядра, на картечь, на пули, на смерть…
В глаза плеснуло красным, бегущий впереди солдат, уже мертвый, не сразу упал, влекомый остальными вперёд, а несколькими секундами позже его, чтоб не мешал, столкнули в речку.
Ванька бежал со всеми, стараясь не сбиться с шага, пробежать наконец эту Долину Смерти, добраться до тех, кто стреляет в них, и прекратить этот ужас, эти смерти…
Чугунное ядро, врезавшись в бегущих впереди, сделало из людей обрубки, и, мячиком отрикошетив от настила, зацепило ещё несколько человек.
— Вперёд! — орут офицеры вразнобой, — Шире шаг, сукины дети!
… и сукины дети рвут жилы, и наконец, первые русские солдаты ступили на вражеский берег, и все они — полегли.
Но по их телам, по окровавленным камням, уже бегут другие… сукины дети.
Рты распялены в крике, в попытке ухватить раскалённый воздух, вокруг беспрестанный гул, в Небе повисли обрывки молитв, божбы, проклятий, просьб о помощи, приказов поспешать, и разумеется «Ур-ра!»
В дело наконец вступила русская артиллерия, и…
… вот где сукины дети! Они могут стрелять только снизу, с неудобных позиций, и, чёрт подери, решительно непонятно, для кого они более опасны — для французов с сардинцами, или всё-таки для своих⁈
— Ку-уда⁈ — унтер, дьявол, возникает как из-под земли, и, бешено щеря зубы, пинками поднимает Ваньку из маленькой, но такой уютной ложбинки…
… а он не помнит, как в ней оказался!
— Пристрелю, сукин сын! — и ведь не шутит… хотя вернее всего, заколет штыком.
— Ура… — сипел попаданец, зигзагом забегая наверх, оскальзываясь на камнях, на крови, а местами и на телах солдат.
Чего он боится больше — французов с сардинцами впереди, или унтера сзади, Ванька, наверное, и не смог бы ответить. Но он упорно бежал, а скорее, карабкался вперёд, все свои силы сосредоточив только на том, чтобы не упасть, а куда он бежит и зачем…
Почти добежав и почти не видя рядом с собой солдат, присел за валуном, оставленным неприятелем перед своими позициями невесть из каких соображений, и попытался если не собраться с мыслями, то хотя бы перевести дух. Быстро оглядевшись и увидев, что русские солдаты отступают назад, и бегут, устилая своими телами склоны Федюхиных высот, он, высунувшись, выстрелил куда-то в сторону вражеских позиций и кинулся вниз.
На бегу он, никак не анализируя это, увидел, что русские артиллерийские резервы ещё только сползают с Мекензиевой горы, и никак не могут успеть к битве. Но думать… все ресурсы мозга сейчас сосредоточены на том, чтобы не упасть, пока он несётся вниз огромными прыжками, ежесекундно ожидая, что вот сейчас вражеская пуля или картечь ударит его в спину, выгибая и бросая на каменистую землю уже мёртвым.
— Соберись, братцы, соберись! — кричит какой-то напрочь незнакомый поручик, — Собьём неприятеля с высоты! Ну, давайте, братцы! Не отступаем!
Внизу, под ядрами, под пулями штуцеров, командиры снова собирают людей в колонны и цепи, и снова…
— Строй держать, сукины дети! — орёт унтер, — Строй!
Ядра врезаются в солдат за разом, сбивая эти человеческие кегли, ломая их, отрывая руки, ноги, головы…
— Строй… — хрипит унтер с оторванной рукой, уже мёртвый, но ещё не осознающий это, и всё ещё ведущий солдат в атаку, — Строй держать, сукины дети…
Ванька пробежал мимо него, не задерживаясь, и, присев в низенькой ложбинке, бездумно вскинул винтовку к плечу, выцеливая чью-то голову в кепи возле вражеских пушек. Выстрел… и кепи пропало, а ополченец, пригнувшись от выстрелов из винтовок и картечи, лихорадочно перезаряжает оружие.
Человеческий вал тем временем захлестнул вражеские позиции, где завязалась ожесточённая схватка. Ванька, добежав, не стал сходу вступать в бой, а выцелил сперва рослого вражеского офицера и плавно нажал на спусковой крючок, а секундой позже, так и не увидев, упал ли офицер, он отбил сильнейший выпад штыком. Извернувшись, выгнулся луком и метнул себя, винтовку и штык в противника, держа её одной лишь правой рукой. Штык вошел едва ли не всю длину, и Ванька поспешил одёрнуть винтовку назад.
Вокруг него самые ожесточённые схватки, вспухают дымные следы выстрелов, лязгают штыки и тесаки, катаются по земле противники, пуская в ход руки, ноги, зубы и всё, что только подвернётся под руки. Осознать, что происходит в этом кровавом, ежесекундно меняющемся калейдоскопе, попаданец даже не пытается, сосредоточившись исключительно на выживании, и это, чёрт подери, необыкновенно сложно!
В его голове засели обрывки схваток, он наседал на кого-то, норовя вонзить штык, отбивался от двух рослых сардинцев, бил прикладом в висок упавшего артиллериста и оскальзывался на камнях, крови трупах, не иначе как чудом оставаясь в живых.
Когда и почему они побежали назад, Ванька, хоть убей (!) не смог бы сказать. Просто в один момент он осознал, что бежит со всеми вниз, вокруг совсем незнакомые солдаты, и…
… вот он уже внизу, хватает потрескавшейся глоткой сухой и колючий воздух.
— Соберись, соберись, братцы! — размахивая лёгкой саблей, надрывным фальцетом кричит какой-то важный немолодой офицер в окровавленном мундире, без головного убора и с совершенно безумными глазами, — Соберись!
— В строй, в строй… — Ваньку подпихнули, пропихнули и поставили в чужой строй, к совершенно незнакомым солдатам.
— Братцы! — снова взвился в небо фальцет важного офицера, — Не посрамим!
Речь его, составленная из громких, трескучих, плохо связанных между собой фраз, перемежается выстрелами пушек и всем тем невообразимым и страшным шумом, который царит на поле боя.
— Кагул! — взмахивает саблей офицер, и рокот орудий сказал всё за него.
— … славные традиции наших предков…
… — чудо-богатыри! Ур-раа!
— Ур-раа! — послушно отозвались чудо богатыри, вылепленные по страшному николаевскому рецепту «Вот тебе три мужика, сделай из них одного солдата».
— Ур-раа! — редкими цепями солдаты пошли в атаку на хорошо подготовленные позиции противника, умирать согласно присяге.
— Ура-а… — сорвано сипит Ванька, сжимая винтовку и ковыляя вперёд. Едкий пот заливает глаза, ноги давно сбиты, глотка потрескалась, в голове — звенящая ужасом пустота, и обречённость, и желание, чтоб всё это наконец закончилось…
… как угодно!
В бегущего впереди солдата попала картечь, ломая тело, отбрасывая его назад, вырывая куски мяса и выбивая кровь прямо на попаданца, забрызгав его, и без того давно уже нечистого, с ног до головы. Но Ванька настолько устал, настолько отупел от беспрестанного ужаса, что даже не дрогнул от этой крохотной песчинки, упавшей в песочных часах, отмеривающих его утекающее психическое здоровье.
— Ура-а… — просипел он, не думая ни о чём, переваливаясь вслед за остальными на французские укрепления. Почти тут же, заученным движением отбив неловкий выпад артиллерийского тесака, он коротко выбросил вперёд винтовку, вонзая, и тут же выдёргивая штык в обтянутый линялым мундиром впалый живот.
Всё так же, не думая, он вскинул винтовку к плечу, стреляя во французского капрала, наседающего на одного из русских солдат, и…
… в него врезался кто-то сбоку и чуть сзади, и кому досталась пуля, он уже не увидел. А француз, остро пахнущий луком, потом и чесноком, норовит вцепиться в горло, рыча как дикий зверь, и пытаясь не то задушить, не то натурально загрызть ошеломлённого паденьем ополченца.
Ванька всё же вывернулся в партере, перехватив руку на колено и тут же, не раздумывая, ломая и проворачивая её. Секундой позже, выхватив нож, он вонзил его в висок бессознательно обмякшего противника и вскочил, подбирая винтовку.