Василий Панфилов – Отрочество 2 (страница 52)
Будет у буров разумная иммиграционная политика и взрывное развитие промышленности и экономики, вполне достижимое при таких колоссальных ресурсах, смогут выстоять. Не выиграть… но хотя бы проиграть с наименьшими территориальными и человеческими потерями. А может быть…
Тряхнув головой, выбил из головы геополитические глупости. Как там у великого поэта? А… каждый мнит себя поэтом, видя бой со стороны[ii]!
– … матабеле с бечуанами сцепились, – глуховато рассказывает Коля, чуть наклонившись вперёд. – В последней войне тсвана[iii] на стороне британцев выступили, и вот теперь матабеле им мстят.
В голосе фаталистичность лёгкий пока што налёт цинизма, не въевшегося до самых глубин души.
– Противно?
– Так… – рот его прорезала кривоватая усмешка, – принцип меньшего зла. Какие уж там свары у матебеле и бечуанов были в давние времена, Бог весть. Да и не тянет разбираться, ежели по совести – больно уж история их легендарная, врака на враке сидит и эпосом с пафосом погоняют.
– Просто, – он усмехнулся ещё раз, вовсе уж криво, – есть свои и чужие, вот и всё.
– А вы-то как с Борей туда влетели?
– А это забавно было, – оживился Коля, – после госпиталя… а, ерундистика, не бери в голову! Меня по виску чиркануло – краешком, но лихорадка привязалась. Да… видишь? Ничего серьёзного, только шрам красивый остался, как у германских буршей! А Борке пуля в ляжку вошла – тоже, в общем-то, ничего серьёзного, но на костыле не повоюешь.
– Ну… – он прищурился усмешливо, вспоминая с явным удовольствием, – выздоровели уже почти, и сцепились в кабаке с уитлендерами. Хм… наваляли знатно.
– Такое, – хохотнул Корнейчук, – знаешь ли, приятное воспоминание! Удачно разодрались, н-да… А оказалось, что свидетелем нашей драчки стал Наяманда, он как раз тайно прибыл в Преторию на переговоры.
– Вождь матабеле?
– Угу. Свидетель и свидетель, увидел и забыл… ан нет! Нас к Де Вету после госпиталя командировали, делегатами связи от Европейского Легиона. Координация совместных действий и всё такое. Столкнулись там с Наямандой, и он чебе в голову втемяшил, што это знак.
– Посланники богов? – съехидничал я.
– Ну… – Коля захмыкал, алея ушами, но отмолчался.
– Погоди-ка… они тебе, случайно, девственниц не подсовывали? Для улучшения породы?
– Обоим, – он покраснел вовсе уж кипятково, но всё ж таки усмехнулся, – только знаешь… не для разговоров, ладно?
– Ладно, – пообещал я с лёгким сердцем, – а сюда чего? От гарема сбежал?
– И от него тоже, – засмеялся Корнейчук, – но всё больше по хозяйственной части. Наяманда узнал, что я лично знаю Бляйшмана, и вот…
– Он развёл руками…
– Иди ты?!
– Ага, – заулыбался Коля, – он у них там, походу, станет божеством, отвечающим за снабжение и хозяйственную деятельность.
– Дела-а… – в полном охренении провожу пятернёй по отросшим волосам, – человек при жизни в пантеон богов войдёт! А?! Вся Молдаванка… нет, вся Одесса от зависти кипятком уссытся!
– Слушай… – он улыбнулся смущённо, – мне морфин кололи, пока в госпитале лежал, ну и… виделось всякое. Я потом на это всякое стихами записал – вроде и бред…
– Давай!
– Ехали медведи на велосипеде[iv], - с чувством начал Корнейчук, – а за ними кот, задом наперёд…
– Знаешь… а здорово! Да серьёзно – здорово!
– Скажешь тоже… – засмущался он.
Еле уговорил не бросать… вот же человек, а?!
– Слу-ушай… – Коля наклонился ко мне и зашептал азартно, – мне такое рассказывали… Есть якобы такой бур, парнишка ещё совсем, но англичан перебил – тьму! И всё больше голыми руками да саблей, а у самого – ну ни царапинки. Такой, дескать, ярый в бою, что местные его медоедом[v] прозвали. Знаешь такого, а?
Я ажно поперхнулся, но киваю – знаю, дескать, как не знать.
– Серьёзно? Познакомь! – оживился Коля, – Интересный же человек! Такой типаж!
– Вот, – говорю, – бур твой. Стоит, с заказчиком о картине договаривается.
– Саня? – он невольно повысил голос, – Медоед?!
Благо, русский в этом зале никто вроде бы не понимает…
– А чего они… – заалел Санька, услышав слова Корнейчука, – и вообще… они первые начали!
– Да-а… – Коля откинулся на спинку стула со странным выраженьем на лице, – Как же интересно я живу! А?!
Глава 37
Зайдя в ангар, построенный из жердей и полотнища, дядя Гиляй закрутил головой по сторонам, потерявшись в собственном любопытстве.
– А! Егорка! Вот ты где, – стукнулись кулаками по недавней традиции, и опекун мягким кошачьим шагом прошёлся вокруг, крутя носом по сторонам. Остановился у доски с расчётами и чертежами, и его ощутимо передёрнуло.
– Глядеть страшно! – выразительно сказал он, глядя на доску чуть сощурившись, – Ты в самом деле это всё понимаешь?!
– Канешно, – на ходу оттирая руки куском ветоши, я подошёл к нему, – вот формула…
– Не надо! – поспешно сказал он, подымая руки вверх, и отступая на шаг назад, а потом, для надёжности, ещё на парочку, – Не моё это, и настолько не моё, насколько ты вообще можешь представить! Формулы эти… в самом деле интересно?
В голосе явственное сомнение и готовность помочь, если вдруг меня, бедного и несчастного, удерживает в научном плену некая безусловно тёмная сила.
– Ага! Это как головоломка, понимаешь? Чистая дистиллированная наука, знания ради знаний, это ни разу не ко мне. А вот к примеру… видишь? – тыкаю в чертежи, – Расчёты по аэродинамике, то есть штука вполне прикладная, и именно по расчетам и строю… хм, летадлу.
– Это вот… – он остановился около бамбукового каркаса, подвешенного на расчалках, и осторожно ткнул его пальцем, – летает? Летадла?
В голосе явственное сомнение и одновременно – надежда на чудо.
– Ну да, – жму плечами, – собственно, именно на этой топорной конструкции и сделал больше десятка вылетов, проводя разведку. Оставил для истории – Сниман просил, хочет потом музей организовать.
– Планеры Лилиенталя более птичьи, – сказал он, разглядывая летадлу, – даже подобие маховых перьев сделаны.
Вместо ответа жму плечами, потому как што тут сказать? Планеры Лилиенталя безусловно красивее, они прямо-таки просятся на картины, будят фантазии и тормошат людей поднять наконец головы к небу. Но вот летать… с этим похуже.
– А это, – не дожидаясь ответа, дядя Гиляй остановился у небольшого двигателя, присев на корточки, – никак мотоцикл сделать решил? Самое то, штобы гонять по африканским просторам!
– Самолёт.
– Што?
– Самолёт. Та же летадла, но с мотором.
Крякнув, Владимир Алексеевич встал, пробормотав што-то навроде «Выросли детки».
– Вот так, просто сел и придумал? – спросил он, снова встав у летадлы с видом самым задумчивым, тыкая то и дело пальцем, и глядя как покачивается конструкция.
– Ну… да, – мне делается неловко, потому как в таком разе получаюсь чуть ли не гением, а на самом деле… такое и Саньке не хочу рассказывать, а скорее даже – не могу, физически.
– Говорили мне… – вздохнул он, – вот так, по наитию?
– Да какое наитие! – прорезалась у меня досада, – буры наговорили? Ну да, они ж не видели… Это как с приснившейся таблицей Менделеева, помнишь? Што он работал над ней десять лет, это мелочи, обыватели запомнят только полувраки о сне!
– Ну, не скажи, – покачал он головой, но развивать тему, видя моё нежелание, не стал.