Василий Панфилов – Без Царя… (страница 42)

— Розенгольц, — вежливо представился главный, протягивая руку и глядя на меня близорукими глазами так, будто желая запечатлеть фотографическим образом, — Аркадий Павлович.

— Пыжов, — отвечаю кратко, — Алексей Юрьевич.

Представились и наши спутники, но впрочем, не став обмениваться рукопожатиями.

— Надеюсь, вы придерживаетесь Гаагской конвенции? — вежливо поинтересовался Розенгольц.

— Хотите забрать раненых? — вздёргиваю бровь, — Ради Бога! Надеюсь только, что не будет недопонимания, и ваши санитары не перейдут в атаку и не сделают попытку забрать второй броневик.

— Не сделают, — уверил меня член большевик, и повернувшись, отдал приказ нагловатому солдату.

— Будьте добры, Иван, передайте условия контрреволюционеров нашим гвардейцам.

— Протестую! — вырвалось у меня. Не сразу понимаю, что это аукается не такое уж давнее прошлое с судебными заседаниями и прочими вещами, которые сейчас вспоминаются едва ли не ностальгически.

Тогда я запомнил, насколько интересной может быть игра словами и смыслами, и насколько важно вовремя опротестовать или уточнить информацию, которая в ином случае может повернуть всё с ног на голову. Собственно, как лингвист и (самую малость!) филолог и историк, я и без того это знал, но юриспруденция открыла мне новые грани.

— Контрреволюционеры, Аркадий Павлович, — уже спокойней продолжаю я, — здесь как раз вы! Революция уже произошла, и вы, именно вы свергли законное правительство, выбранное народом!

Большевик хмыкнул, качнул головой и усмехнулся, глянув на меня уже совсем иначе, без прежнего интеллигентского флера.

— Ох, как вы не правы, Алексей Юрьевич… — с усмешкой сказал он, — Вы даже не представляете, насколько!

— Впрочем, — уже суше сказал он, — не буду пытаться вас переубеждать, в настоящее время это бессмысленно. История всё расставит на свои места.

— История — это политика, обращённая в прошлое, — философски замечаю я, — и при изменении политики меняется как минимум трактовка событий прошлого.

— Хм… — Розенгольц облизал языком зубы, что, признаться, выглядело не очень приятно, — А я, признаться, не верил…

Я вздёрнул бровь, но большевик не уточнил, во что именно он не верил. Он просто стал смотреть на меня иначе, как-то серьёзней и жёстче, уже без прежней снисходительности.

Нагловатый солдат, демонстративно выплюнув шелуху нам под ноги, кинул грязной пятернёй в рот горсть крупных полосатых семечек, и только сейчас отправился к своим, идя неторопливо, вразвалочку. То, что на ледяном асфальте в это время умирали его товарищи, очевидно, волновало его много меньше, чем собственный авторитет.

— Работа предстоит долгая, — спокойно согласился большевик, поймав мой выразительный взгляд в ударяющуюся спину, обтянутую новёхонькой офицерской шинелью не по росту.

— И неблагодарная, — хмыкнул я.

— А уж каков будет процент отбраковки… подал ехидный голос наш знаменосец. Рабочий катнул желваки, но смолчал, лишь сплюнув себе под ноги и крепче вцепившись в древко знамени, сделанное из криво срезанной ветки. — Не без этого, — также спокойно согласился Розенгольц, — Но Великая Французская Революция, несмотря на всю неоднозначность событий, подарила Миру такие понятия, как Свобода, Равенство и Братство.

— Великая Французская Революция, — я ощущаю, что меня несёт, и вообще, какого чёрта… — принесла миру понятия Свободы, Равенства и Братства, но продолжилась кровавым террором, коронацией нового Императора, мировой войной и почти веком потрясений для великой страны.

— Сейчас Франция — Республика, — парировал Розенгольц.

— Буржуазная, — ехидно скалюсь в ответ, на что тот усмехается снисходительно, будто знает что-то, неподвластное моему разуму.

— Ненадолго, — роняет он наконец, глядя на меня, как выпускник гимназии на малыша-первоклассника. Усмехаюсь в ответ, но молчу… да и что говорить?!

Несколько минут мы стояли, пока санитары ВРК[56] уносили с поля боя раненых и убитых, а наши, пользуясь возможностью, подновляли баррикаду, и подцепив тросом, потащили наконец сгоревший броневик к себе. Последнее, как мне кажется, скорее ради повышения боевого духа, нежели как действительный трофей.

— Скажите, Алексей Юрьевич… — остановил меня Розенгольц, когда мы уже собирались расходиться, — вам действительно нужно всё это?

Он выразительно обвёл рукой недавнее поле боя, нашу баррикаду, следы копоти на асфальте и лужи крови.

— Насколько я слышал, — продолжил он, склонил чуть набок голову, — по убеждениям вы социал-демократ из не определившихся, притом ратовавший за самоуправление Университета и его экстерриториальность. У нас много… очень много работы! Пусть даже ваши политические взгляды не вполне совпадают с нашими, но это, на самом деле, не так важно!

— Да што ты с ним разговоры разговариваешь, Палыч!? — вскинулся рабочий, но Розенгольц осадил его одним коротким взглядом, и тот замер угрюмо, ещё сильнее набычив лобастую голову и глядя вниз, на грязный асфальт.

— Ваши взгляды близки нашим, — уже сдержанней продолжил большевик, — и вы зарекомендовали себя хорошим хозяйственником и организатором. Переходите к нам! Не надо… не отвечайте сразу, подумайте! Нам… вместе, всем вместе, надо поднимать страну, строить коммунистическое общество!

— Вы… да-да, все вы! — повысил он голос, пользуясь тем, что неподалёку от нас остановилась группа студентов из Дружины, тянущая броневик как настоящие бурлаки, — Сейчас вы, в горячке событий, не понимаете это, но февральский переворот[57] был в том числе ради вас, молодёжи!

— А расстрел безоружных студентов, это, несомненно, ради нашего же блага, верно? — выдохнул плечистый здоровяк в лямке, и уже не обращая внимания на слова большевика, скомандовал громко:

— Навались, ребята! И-и… раз!

Скрежет, с каким передвигается броневик, заглушил слова Розенгольца, и тот замолк на полуслове, плотно стиснув зубы.

— Да… — кривовато усмехнувшись, говорю нахмурившемуся большевику, — всё могло быть иначе!

— Жаль… — продолжаю я, чувствуя, как мои губы разъезжаются в широкой сардонической улыбке, и всё-таки проговариваю вслух шутку, оценить которую могу только я.

— Жаль, что История не знает сослагательного наклонения!

Глава 17

Прикладная психология мужского коллектива и забивание гвоздей микроскопом

К ночи мы выдавили войска ВРК за Тверской бульвар и закрепились там, принявшись за сооружение баррикад, а после долгих споров меж собой, заняли ещё и некоторые квартиры, изрядно стеснив хозяев. Обыватели смотрят на нас с восторженным испугом, заводят бестолковые разговоры и всячески стараются продемонстрировать поддержку…

… но исключительно моральную! Блестят стёклышки пенсне, запотевая от холодной водочки и жарких разговоров, а гостиные и столовые стали полем битв, но исключительно словесных. Едва ли не каждый готов положить жизнь на Алтарь Отечества, но сугубо теоретически, желательно растянув это жертвенное служение на несколько комфортных десятилетий.

— … да, Алексей Юрьевич, — настойчиво втолковывает мне нетрезвый хозяин одной из квартир, вцепившись в рукав и не выпуская в уже открытую дверь, — если вам только понадобится, вся моя коллекция оружия в вашем распоряжении! Сам я, к сожалению…

— Непременно, Мефодий Савельевич, — соглашаюсь с ним, освобождая рукав и невольно прислушиваясь к доносящимся из гостиной возбуждённым голосам, — буду иметь в виду.

— … на место обнаглевшее быдло, — слышу чей-то жирный, сочный голос, пробившийся через гул разговоров.

— … и на всех столбах! — ввинтился в уши пронзительный возбуждённый фальцет, — В назидание! Я бы ещё…

Выскочив наконец в подъезд, позволяю кривой ухмылке посетить с коротким визитом невыразительное лицо, и сделав несколько пометок, спешу дальше. Везде не то чтобы вовсе уж одно и то же, но некая схожесть наличествует самым пугающим образом.

Сторонников у большевиков в Москве относительно немного, но все или почти все они из тех, кого позднее окрестят пассионариями. А Временное Правительство имеет большинство голосов, но вот беда, в значительной мере эти голоса принадлежат таким вот Мефодиям Савельевичам и иже с ними.

Двери квартир, в которых стали на постой студенты, помечены белыми, жирными меловыми крестами — с тем, чтобы даже в темноте можно было увидеть их, и быстро собрать при необходимости. Звоню…

Торопливые шаги за дверью, глазок на мгновение темнеет, и слышно, как торопливо отпирают замок и щеколду. Несколько секунд спустя опрятная молодая горничная с заплаканными глазами, действуя по вбитым намертво шаблонам, пытается принять у меня пальто.

Хозяин, испуганным сусликом выглянувший из гостиной, явственно перевёл дух и почти тут же выскочил меня встречать. Торопливо дожёвывая что-то и роняя крошки изо рта, он гостеприимно суетится, не замечая, как с лысины предательски сползла начёсанная прядь волос, неопрятной сосулькой повиснув над правым ухом.

— Прошу… — настойчиво толкает меня хозяин к богато накрытому столу, — не обижайте! По московскому обыкновению…

За столом, помимо двух членов Дружины, супруга хозяина, дама лет тридцати пяти, всё ещё привлекательная, если кому-то нравятся дебелые рубенсовские красавицы. Напротив неё три женщины постарше и два господина, таких же плешивых и потрёпанных, как и хозяин квартиры. Все изрядно наклюкавшиеся, раскрасневшиеся, и держащиеся скорее за счёт многолетней привычки к обильным возлияниям.