Василий Панфилов – Без Царя… (страница 41)
Сейчас, находясь в гуще событий, я думаю, что кто бы ни пришёл к власти, ему или им всё равно придётся проводить страну через определённые вехи. Да та же индустриализация хотя бы!
Разница только в том, что позиция эсеров по этому вопросу будет прокрестьянская[53], с упором на товары народного потребления, через становление лёгкой промышленности. Словом, ситцевая индустриализация! Эволюционно, постепенно, без лишней крови…
Большевики же пошли по другому пути, создавая металлургические комбинаты и тяжёлую промышленность. Совершенно другой подход! Кто прав? А чёрт его знает… Насколько я помню, красные историки толкуют это, как вынужденную меру. Дескать, страна могла не успеть подготовиться к войне… и в общем-то, это правда. Просто не вся.
Были ведь и двадцатые, когда большевики, живя мечтами о Мировой Революции, не чуяли под собой страну, занимаясь самыми фантастическими прожёктами. Один только Коминтерн чего стоит!
Даже самые фанатичные их последователи с некоторой неохотой, но всё ж таки признают, что ошибок в эти годы было сделано много. Отчасти, из-за этих экспериментов и пришлось потом принимать решение о форсировании индустриализации!
А если бы не было экспериментов со страной? Коминтерна? Людей, готовых бросить страну в топку Мировой Революции? Возможно, и окружающие страны не относились бы к Союзу с такой опаской? Всё могло пойти совершенно иначе!
… глухо застучал пулемёт, прерывая размышления, и как сквозь толщу воды донеслось:
— Броневик, броневик пустили!
Голос срывающийся, перепуганный, на грани паники и крика «нас предали», после которого — только бежать!
Осторожно выглядываю через бойницу, и вижу даже не один, а два броневика! Наученные прошлым опытом, большевики закрепили на них спереди металлические экраны, и «путиловцы», напрягая малосильные движки из последних сил, пошли вперёд. За ними, чуть отставая, потянулись гуськом бойцы Красной Гвардии, стреляя на ходу в белый свет.
— Чёрт, чёрт, чёрт… — бормочу я, — вот тебе и нейтралитет, вот тебе и…
Стараясь не думать о свистящих во множестве пулях, прижимаюсь щекой к прикладу японской винтовки, задерживаю дыхание и целюсь. Выстрел…
— Да что такое…
Промах, ещё один… это не полигон и не тепличные условия, когда ведётся редкая стрельба и можно потратить время, спокойно выцелив противника. Сейчас стреляют в ответ…
Один из рабочих, одетый за каким-то чёртом в кожаную куртку не по погоде и росту, падает. Жив, ранен… Не знаю, да и не важно! Не факт, что он упал после моего выстрела.
Громыхая железом, приближается броневик, и это только с позиции послезнания можно относиться к нынешним «коробочкам» скептически. Да и то… не очень-то оно и получается, скептически! Вот он, едет железный архаичный динозавр, водя перед собой дулом пушки.
Страшно… а меня ведь в армии танками обкатывали! А моих товарищей…
— Да что ты будешь делать! — болезненно скалюсь я, увидев нарастающую в наших рядах панику. Затягиваюсь несколько раз, и прижимаю горящую папиросу к заткнувшей горлышко тряпке. Вопреки ожиданиям, та не спешит вспыхивать, и приходится несколько раз смоктать папиросу, втягивая не в себя табачный дым со смесью горючих веществ, которыми пропитана тряпка.
Загорелось разом! Я, опасаясь уже больше не пули, а сгореть заживо, приподнявшись, бросаю бутылку в броневик, и попадаю! Как уж там попал, Бог весть! Но металлический монстр дымится, горит… а главное, мой пример разбудил других, и в сторону наступающих полетели бутылки со «Студенческим коктейлем».
Вспыхнули броневики, вспыхнули две или три фигуры среди наступающих, и атака захлебнулась. Несколько минут спустя Красная Гвардия откатилась на прежние позиции, оставив на поле боя догорающие броневики.
Володька, рискуя жизнью, добежал до одного и зацепил канатом, после чего вернулся, необыкновенно довольный собой, а мы ухитрились притянуть к себе «путиловец», и разобрав на время часть баррикады, втянули его к себе, где и занялись тушением.
Со стороны рабочей гвардии началась запоздалая, заполошная стрельба, горячечная и не слишком умелая. Оскалившись болезненно, выцеливаю излишне высунувшихся красногвардейцев и стреляю, стреляю…
Попадаю часто, и каждый выстрел ощущается не только мягкой отдачей в плечо, но и неким предательством идеалов. Я же левый, я же…
… а они просто хотят убить меня и моих товарищей. Просто потому, что мы — Белая Гвардия[54], а я — один из её основателей! Так получилось…
Ещё догорает броневик, ещё сучат ногами умирающие, лежащие на развороченном снарядами асфальте по обе стороны баррикады, между грязных луж и покрытых копотью проплешин, а на той стороне уже поднялся белый флаг, приглашая к переговорам.
— Ну что? — пригнувшись, подбежал ко мне Щуров, на ходу пытаясь бинтовать ободранные, обожжённые ладони какой-то грязной тряпкой, и по-видимому, не замечая пока боли, отстранившись от неё. Не сразу понимаю, что от меня ждут решения… и кажется, не только Володька!
— А где… — имя командира, отвечающего за этот участок, как назло, напрочь вылетело из головы. В памяти остались только горящие энтузиазмом глаза, редковатые по молодости усы и вечный «Маузер» в правой руке.
— Убили, — понял меня правильно один из бойцов, сосредоточенно протирая грязные очки не слишком чистым носовым платком, — в самом начале ещё. Высунулся за каким-то чёртом, и…
Он помолчал, ещё раз протёр очки и сказал глухо, пряча лицо:
— Прямо в лоб! Затылок аж расплескался…
Киваю молча и гляжу по сторонам, видя ждущие взгляды товарищей.
«— Да что ты будешь делать! — и следующая, вовсе уж неуместная мысль, — От ненависти до любви один шаг…»
— Флаг есть? — спрашиваю, не глядя ни на кого. Ох, как не хочется принимать ответственность!
— Найдём! — обрадовался Щуров, и дёрнулся было бежать.
— Куда! — резко дёргаю его за полу грязного пальто, — В медпункт — живо! — Я… — вскинулся было Володя, выпятив вперёд грудь и челюсть, покрытую копотью и порезами.
— Головка от патефона! — резко перебиваю его, не обращая внимания на возмущённо округлившиеся глаза, — Это приказ!
— Вообще, — повышаю голос, стараясь зацепиться взглядом с каждым бойцом, — не бравировать дуростью! Обращаться в лазарет с ранениями, потёртостями и простудами, не доводя их до крайности! От того, что вы пролежите несколько минут, истекая кровью и паля куда-то в сторону противника, ситуация вряд ли измениться кардинальным образом. Лёгкое ранение, если вовремя не оказать помощь, может обернуться потерей крови, а потёртость — сепсисом! Если кому-то кажется это достойной платой, подумайте над тем, что после нескольких минут героического идиотизма вам придётся несколько дней, а то и недель, провести в лазарете, пока ваши товарищи будут воевать! Это ясно?
— Эк сказанул, — негромко услышал я чьё-то бормотание, — Героический идиотизм! Кхе! Метко, и не оспоришь!
Послышались шуточки, смешки, и нас начала отпускать наконец горячка боя. Достали папиросы, по рукам пошли фляжки с алкоголем и бутылки.
«— А руки-то дрожат!» — машинально отмечаю я, порываясь приказать отставить алкоголь, но вовремя осознаю, что в этих условиях несколько глотков спиртного — меньшее зло. Да, я помню, что даже сто грамм водки существенно ухудшают реакцию, целкость и прочие качества, необходимые на войне.
Но это всё-таки не закалённые солдаты, и алкоголь (в умеренных дозах!) в данном случае те самые гвоздики, которыми можно приколотить съезжающую крышу. Так что когда до меня дошла бутылка шустовского коньяка, я не стал строить из себя моралиста, а сделав символический глоток, передал дальше.
«— Братина!»
Белый флаг тем временем нашёлся у нас, и высунув его на древке, мы замахали красногвардейцам, соглашаясь с переговорами.
— Ну… — кто-то протянул мне уже подкуренную папиросу, и я за каким-то чёртом взял её, вставая в полный рост на подгибающихся от страха ногах, и в кои-то веки благодарный судьбе за физиономию с выразительностью кирпича. Не стреляют…
Оперевшись рукой на бочку, набитую камнями вперемешку с землей, легко перемахиваю ограду. С небольшим отставанием за мной следует знаменосец и вестовой.
Несколько секунд ожидания, и на той стороне выдвинулась группа переговорщиков, пойдя нам навстречу. Одна из физиономий, с дурацкими коротенькими усиками под носом, смутно знакома — кажется, кто-то из членов московского ЦК РСДРП, и вот он-то и возглавляет переговорщиков.
С белым флагом впереди идёт немолодой усатый рабочей, рыжеватый блондин с изрядной проседью и насквозь прокуренными, пожелтевшими усами щёточкой. Коренастый, низкорослый, он набычил лысеющую голову и сжал губы, глядя на нас с нескрываемым отвращением. Вижу, как он сдерживается, желая высказаться и затыкая сам себе фонтан красноречия. Аж желваки катаются на худом землистом лице.
Ещё один — молодой, от силы лет двадцати, солдат в расстёгнутой шинели и сдвинутой на затылок папахе, из-под которой выбивается давно немытый чуб. Нагловатый, сытый, изрядно расхлябанный, он, очевидно, делегат от солдатской фракции Военно-Революционного Комитета, и производит впечатление не умелого бойца, а скорее бойкого и нахального малого, выбранного солдатской массой за хорошо подвешенный язык и ту дерзость, которую иные принимают за смелость.
Отмечаю всё это машинально, бездумно. Анализировать буду потом, а сейчас отмечаю землистый цвет лица рабочего и его хромоту, мощный выхлоп дрянного спирта от солдата и характерные зрачки представителя большевиков, говорящие о близком знакомстве с «балтийским чаем[55]».