Василий Панфилов – Без Царя… (страница 44)

А все эти Розенгольцы… Нет, я не отказываю им ни в уме, ни в храбрости. Но подпольщик, будь он хоть трижды подготовленный боевик, лично ходивший на «эксы», это ни разу не военный!

Собственно, у нас тоже не гении тактики командуют, и даже боевые ордена на груди — увы, не показатель. Знаете, все эти штыковые в полный рост… они хоть и отошли в прошлое, но не вовсе уж канули в Лету! Хватает и иных дуростей, которые я, вооружённый обрывками военных знаний другого времени, вижу отчётливо и выпукло. Но всё-таки военные, пусть даже и не блистающие умом и подготовкой, это серьёзно!

Да и студенты… не такие уж мы и беззубые! Помимо некоторой выучки в Дружине, которая всяко лучше подготовки солдат запасных полков, большая часть моих товарищей с детства знакома с оружием и военной культурой. Наверное, нет дворянской семьи в Российской Империи, где бы ни было оружия в доме.

Умение обращаться с ружьём, выезды на охоту и вылазки на природу, пусть даже всего лишь на даче, рассказы родственников-военных о боях и походах, о военном быте и тысячах маленьких хитростей. А образование?! Мы, как бы банально это не звучало, умеем учиться!

Даже баррикады, на что уж банальнейшая штука, при наличии в рядах людей хотя бы с зачатками инженерного образования, имеют качественно другой уровень. Не просто нагромождение всяческого барахла, сваленного подчас едва ли не случайным образом, а вполне серьёзные фортификационные сооружения, с продуманными секторами обстрела и теми десятками мелочей, каждая из которых делает укрепления хотя бы чуточку лучше.

Вбросив из головы мысли, напрочь неуместные в настоящее время, сосредотачиваюсь на происходящем. В одном из домов засели бойцы ВРК, а нам очень нужно пройти…

Тучи нависли ещё ниже, и кажется, будто вот-вот они лягут нам на плечи своей свинцовой тяжестью. Поднялся ветер, закруживший по грязной, не метеной несколько дней улице всяческий сор. Заметались по мостовой обрывки афиш и объявлений, клочки невесть откуда взявшихся газет, куски заледенелой грязи и навоза, стреляных гильз и совершенно невообразимой дряни, вроде дохлого голубя, кружащегося в фантасмагорическом танце в окружении обрывков бумаги.

— Несколько минут, и разверзнутся хляби небесные, — говорю сам себе и закусываю губу, стараясь абстрагироваться от давящего воздействия на психику, — Так… есть задание, и его нужно решать!

Собственно, не очень-то и хочется… но на соседней улице полоснула по стенам, по стёклам домов пулемётная очередь, подстёгивая мозги лучше любого допинга. Хочу я, не хочу… всё это не имеет ровных счётом никакого значения!

Есть я, и есть мои товарищи-студенты, и выживание каждого из нас зависит от остальных. Мы сейчас в самой серединке слоёного пирога из белых, красных, каких-то не вполне понятных и невесть откуда взявшихся союзниках ВРК, не желающих при этом идти под руку Комитета.

А есть ещё и отряды самообороны, которые не спешат воевать, но самим фактом своего существования вынуждаю считаться с ними! Эти чёртовы самооборонщики, засев в каком-то доме или перекрыв кусок улицы, заявляют (что, собственно, вполне логично на взгляд разумного человека!) о вооружённом нейтралитете и не пропускают мимо себя ни красных, ни белых…

… или пропускают. Но для этого нужно вести переговоры и обговаривать какие-то условия, теряя время и людей.

Собственно, это нормально для городских боёв, тем более во время Гражданской Войны, и противникам ничуть не легче. Но знаете… проще от этого не становится!

Прижимаясь к стене дома, оцениваю обстановку и пытаюсь сопоставить увиденное с данными разведки. Она у нас, к слову, неважная…

Здесь красные, с их опытом подполья и разветвлёнными ячейками, в городских условиях имеют чудовищную фору, о какой нам остаётся только мечтать.

«— Нам, — мысленно усмехаюсь я, — дожил…»

Тучи тем временем нависли ещё ниже, тяжело опустившись на крыши домов. Запахло сыростью, пылью и электричеством, а ветер, чьи порывы скручивались в многочисленные, тотчас распадающиеся смерчи, резко усилился. Начали падать необыкновенно крупные снежинки, величиной чуть не с детскую ладонь. Промеж них попадаются капли дождя, пятнающего влагой грязную мостовую и тротуары. Редкие пока, тяжеловесные, капли сдвигают с места окурки, расплываются сырыми пятнами по грязной бумаги, и едва ли не глазах обращаясь в лёд.

В голове всё ещё крутятся обрывки всевозможных идей, каждая из которых одна лучше другой, но время, время… Выбрасываю их головы и сосредотачиваюсь на том, что можно воплотить здесь и сейчас.

— Залп, и кошку внутрь, — приказываю, оценив массивную дверь парадного.

— Думаешь? — сомневается Щуров, занявший позицию моего зама во взводе, — А если не закрыта дверь?

Пожимаю плечами, не желая отвечать на очевидную глупость, но Володя и сам соображает.

— А, ну да… мы всё равно ничего не теряем.

Расставляю всех по своим местам, но под пули не лезу, взяв на себя то, что и положено командиру — координацию действий. В моей отваге (вынужденной!) и умении воевать чуть получше «среднего по больнице» уже все убедились, а у меня нет врождённой кавалерии мозга, заставляющей нестись впереди, на лихом коне. Да, иногда нужно и подавать пример…

… но я искренне желаю, чтобы таких ситуаций в моей жизни было как можно меньше!

Разделившись на несколько групп, парни начинают вести огонь на подавление, не давая красным высунуться из окон. Несколько человек в это время подбираются поближе, и…

Залп! Замок парадного выносит на раз, а в образовавшуюся дыру летит складная кошка на прочном тросе. Сколько дверей мы попортили, пока отработали…

Трос на себя, и есть контакт! Лапы металлической кошки растопырились, трос натянулся, и дверь, скача по мостовой самым причудливым образом, потянулась за грузовичком.

— Ну… — я почти шепчу, но товарищи и без меня знаю, что делать. В открытую парадную летят светошумовые гранаты — одна, вторая… Вслед за ними — два бойца с многозарядными американскими дробовиками и гранатами, а чуть погодя — ещё двое с пулемётом Шоша.

Выстрелы, взрывы… пригнувшись и петляя, бегу к зачищенной парадной и ныряю в неё, рыбкой перепрыгивая поваленный взрывом тяжёлый комод, и несусь наверх, вслед за штурмовой группой, стараясь не наступать на трупы и оскальзываться на лужах крови.

В подъезд вслед за мной забегают остальные, и через несколько минут дом взят. Не считая сломанных рёбёр у одного из бойцов и лёгкой контузии у второго, потерь нет.

Ещё раз проверяю всех бойцов, наличие боеприпасов, еды и воды, расставляю всех по позициям.

— Делегатов связи надо бы отправить к соседям, — сорванным голосом советует один из бойцов.

— М-м… — прикусываю губу, вспоминая расположение отрядов на карте местности и решительно мотаю головой, — К чёрту! Нет необходимости. Вывесьте из окон флаги, увидят.

— А… и то верно, — соглашается боец, и далее все обходятся без меня. Это один из несомненных плюсов студенческой дружины, в которой каждый боец, пройдя элементарную военную подготовку и обкатавшись в боях, даст сто очков форы любому унтеру, за исключением вовсе уж талантливых самородков.

Это не просто «каждый солдат должен знать свой манёвр», здесь манёвры — понимают, а при необходимости — советуют командиру и принимают самостоятельные решения! Инициативы хоть отбавляй, а сиюминутные тактические задачи студенты решают «на раз», с той же лёгкостью, с какой решали в гимназиях и реальных училищах задачи по арифметике и логике.

Другое дело, что применение студенческих отрядов в качестве пехоты, это даже в условиях Гражданской Войны — невозможная, невообразимая глупость! Это даже не «гвозди микроскопом», а много хуже! Нас, по всей разваливающейся на куски Российской Империи, меньше семнадцати тысяч человек…

В одной из пустующих квартир, со следами не то обыска, не то мародёрства, и плохо замытыми пятнами крови на ковре и дощатом полу, уже начавшими попахивать привёл себя в порядок, умывшись в ванной и почистив одежду. Кстати…

Не обращая внимания на следы погрома, пошарил в буфете, и найдя банку сардин с порядком засохшими баранками, съел их безо всякого стеснения. Затем, поглядывая то и дело в окна, где разбушевалась непогода, обошёл просторное жилище, с любопытством естествоиспытателя изучая чужой быт.

Поймав себя на прокрастинации, несколько озлился, но не в силах так сразу побороть проблему, ещё раз прошёл в ванную, где умылся и долго разглядывал себя в зеркало, пытаясь изобразить наивозможно любезную улыбку, способную возникнуть на моей своеобразной физиономии.

— Да какого чёрта… — но прозвучало это жалко, с чем было согласно даже отражение в зеркале.

— Да — да, нет — нет… — озвучиваю очевидное, — не конец света!

Набравшись духа, решительно вышел из квартиры, поднялся на этаж выше, и помедлив несколько секунд, постучал в запертую дверь. Не сразу соображаю, что надо представиться…

— Профессор? — голос мой даёт петуха, — Профессор Леонтьев?! Венедикт Ильич, это Пыжов! Алексей Пыжов с физико-математического! — Д-да? — дверь приотворяется, но пока её придерживает не слишком массивная цепочка.

«— Безопасность превыше всего, н-да…» — машинально отмечаю я, и в душу будто кислотой плещут. Сколько их будет, таких вот Венедиктов Ильичей, благонамереннейших обывателей, свято уверенных в неприкосновенности своего жилища и в том, что от вторжения, от ужасов внешнего мира, может защитить цепочка на двери…