Василий Панфилов – Без Царя… (страница 22)
Доктор решительно взмахнул рукой и посуровел.
— Не у меня!
Вид у него сделался задиристый и воинственный, и я с облегчением понял, что несмотря на некоторое соплежуйство в быту, да и пожалуй, отчасти на работе, за своих пациентов Илья Валерьянович готов драться! — Три дня, — повторил он, вытаскивая папиросу и постукивая ей по столу, — Вы не против?
Я не сразу понял, что он спрашивает разрешения закурить.
— Не против, Илья Валерьянович, курите.
Да-с… — он закурил и откинулся на спинку стула, задумавшись о чём-то и глядя как бы сквозь сидевшую у окна немолодую сестру милосердия. В дверь тем временем поскреблись.
— Да! — раздражённо сказал врач, недовольно глядя на бородатую физиономию санитара, показавшуюся в дверном проёме.
— Полиция пожаловала, Илья Валерьяныч! — басовитым шёпотом поведал служитель, наполняя кабинет запахами лука и скверной водки, — Спрашивают за пациента!
— Да что за люди… — сморщился врач, с силой тыкая папиросу в пепельницу.
— Вы как, Алексей Юрьевич, — поинтересовался он задиристо, — желаете пообщаться со служителями Закона?
Последнее он произнёс с нескрываемым отвращением, и готов поспорить, за этим стоит какая-то личная история!
— Хм… пожалуй, — принял я решение, — чувствуя я себя не очень хорошо, но не думаю, что у полиции будет ко мне много вопросов. — Революционерам… — я изо всех сил стараюсь делать честный вид, — дорогу я не переходил, и скорее всего, вся эта история — результат какой-то чудовищной ошибки. А в остальном…
Делаю паузу.
— … свидетелей происшествия было более чем достаточно.
— Да-с… — покивал Илья Валерьянович, — ошибки бывают.
Он задумался ненадолго, будто вспоминая что-то, но почти тут же тряхнул головой.
— Давай, — велел он ждущему в дверях санитару, — скажи там, что несколько минут для разговора у него есть.
— … так значит, говорите, что не знаете эту женщину и не сталкивались с ней прежде? — въедливо интересуется полицейский офицер с тем выражением на лице, которое я зову инквизиторским.
Без жесточи, а так… будто знает некие страшные грехи за тобой, и даёт возможность броситься в ноги, покаяться, и вместо аутодафе заслужить вечное заточение в монастыре. Уловки эти я знаю неплохо, но всё равно — раздражает!
Не меня одного, к слову… Врач курит одну папиросу за другой, сверля затылок полицейского взглядом и всячески давая понять, что стоит мне только подать знак, как это прихвостень, сатрап и пёс режима будет с позором выдворен за пределы богоугодного заведения!
— Вы уверены? — сатрап настойчив, — Возможно, вы встречали её где-то и просто не помните?
Он работает с подходцем — мягко, но очень настойчиво вынуждая меня засомневаться и начать копаться в памяти, вспоминая разные ситуации. Всё это как бы невзначай, очень грамотно. Наверное, будь у него больше времени, полицейский разговорил бы меня…
В таких разговорах часто вытаскиваются на Свет Божий воспоминания, о которых не хотелось бы говорить с представителями МВД, а ведь таких штук полно у всякого, кто хоть на шаг ступил за пределы обывательского бытия! Он прекрасно понимает, что террористку я не знаю, не видел… но продолжает задавать вопросы, пытаясь раскопать круг моих интересов и контакты из тех, что принято считать подозрительными.
Разговор вышел тягостный, неприятный и какой-то грязный. Осталось ощущение, что зря… зря я не доверился полицейскому! Надо было покопаться в памяти, вытащить свои контакты…
Хотя понимаю, что это всего весьма нехитрые психологические трюки… но ведь работают же!
Кабинет врача я покидал, восседая в кресле на колёсиках, с благоухающим луком «движком» позади. Настроение… да ни к чёрту настроение!
Студенчество моё не заладилось с самого начала, и первое впечатление я если и произвёл, то уж точно — не то, что хотелось! Не так всё представлялось, ох не так…
— … Юрьевич? — стремительно шагнул ко мне рослый, осанистый мужчина с таким решительным видом, что я на миг обмер…
… и нет, после недавних событий и в силу временной беспомощности мне не стыдно!
— … я Трегубов Василий Иосифович, адвокат Галь Лурье! — угрожающим голосом надавил мужчина, — Несчастная девушка томится в полицейских застенках, и я настаиваю, чтобы вы проявили благородство и отказались от всех претензий к ней!
Помогая мне одеваться, Глафира морщится при каждом неловком движении, и кажется, ест себя поедом каждый раз, как только ей покажется, чтоона причинила мне боль.
— Осторо-ожненько… — воркует она, как с капризным младенцем, помогая вдевать руки в рукава рубахи, в самых ответственных моментах переставая даже дышать и трагикомически пуча глаза.
— Во-от… — облегчённо выдыхает она и промокает фартуком выступившие на лбу бисеринки нервного пота.
Она настолько близко к сердцу восприняла мои ранение и последующие события, что порой делается неловко. Действительно, член семьи…
Наконец оправлены рукава, застёгнуты все пуговицы, и Глафира, отступив на шаг, позволяет себе передышку, переводя дух. Она реально запыхалась!
— Корсе-ет… — отдохнув, снова начинает ворковать она, помогая облачаться мне в это безобразие, и застегнув все крючки, отступает на шаг, чтобы полюбоваться результатом.
— Да бравый какой! — всплёскивает она руками, изрядно кривя душой, — Чистый гусар!
Не знаю, какая уж там фиксация у служанки на гусарах… да и не важно, мало ли какие у человека фетиши.
— В гвардию тебе надо, — пожевав губами, выдал папенька, восседающий на кресле в углу гостиной, — и на фронт, кресты зарабатывать! Мы, Пыжовы…
«— Деревянные!» — отзывается подсознание, но молчу, не особо слушая дальнейшие разглагольствования. Спорить с ним… Папенька, чем больше у него проблем с головой, тем большим патриотом становится — из тех, что «Ура», по упрощённой государственной версии.
Желает прирастать территориями и народами, несогласных призывает ссылать в Сибирь и Туркестан, и расстреливать, расстреливать! По Закону Военного Времени! А всех, кто уклоняется от фронта и не приветствует войну, которую в проправительственных газетах называют Второй Отечественной[37] нужно карать и расстреливать как немецких шпионов.
Ему очень нравятся суровые слова «расстрел», «карать» и далее по списку, отчего разговаривать с ним стало совершенно невозможно. Всё, что выходит за рамки разговора о погоде или коротеньких, очень «девачковых» зарисовок из гимназической жизни Нины, самым причудливым и неожиданным образом трансформируется в войну, политику, подвиги Наших Героев, саботажников и «расстрелять».
— … переломный момент! — воодушевлённо пересказывает очередную передовицу дражайший родитель, — В ближайшие недели судьба Европы будет решена русским солдатом!
С силой втягиваю воздух, давясь едким желанием высказаться. Переломный… фронт рассыпается, и всем уже понятно, что если не произойдёт какого-то Чуда, солдатики побегут. Собственно, они уже давно бегут, и проблема эта более чем серьёзная.
Банды дезертиров, привыкшие лить кровь и озлобленные на весь мир, устраивают похохотать обывателям так, что порой с фронта снимают «верные» части, проводя полноценные войсковые операции в глубоком, казалось бы, тылу. А тут — нате… перелом!
— … русский флаг над Святой Софией! — воодушевлённо плюётся цитатами папенька.
— Гусар, чистый гусар! — громко перебивает его Глафира, всплёскивая руками, — Как есть гвардеец!
— А? — Юрий Сергеевич на миг сбивается, но патриотические настройки так просто не сбить, — Да, бравый молодец!
— … и господа офицеры их носят, — перебивает его служанка, снимая с корсета невидимую пылинку, — и ничево! Небось никто…
… вздохнув (мысленно, только мысленно!) продолжаю собираться, пока с одной стороны выдаёт пропаганду папенька, а с другой — Глафира, помогая одеваться в университет и пытаясь утешить меня, что корсеты господа офицеры носят, и ничего в этом нет!
Пробыв три дня в больнице…
«— А если осложнения? Нет уж, сударь мой! От такой глупости мои пациенты не умирают!»
… и ещё три — дома, я досыта наелся как постельного режима, а более того — отношения домашних.
Папенька, перевозбудившись от чтения газет, у которых угар патриотизма в последнее время перехлестнул через края, и не имея возможности обсуждать новости со знакомыми, принялся вести просветительскую деятельность, как он её понимает. При всяком случае, когда ему стучится в голову очередная мысль, он ничтоже сумняшеся спешит поделиться ей, и…
… как правило — со мной.
«— Ведь это важно, Алексей! Как можно быть таким близоруким не понимать очевидных вещей! Согласись…»
Глафира, при всей моей симпатии, со своей заботой перешла все границы, и стоит мне поморщиться или пошевелиться неловко, так она аж бледнеет, воспринимая чужие страдания пуще своих. Даже на кухне когда возится, каждые пять минут прибегает наведать меня… Это мило, да… но и «выгуливать» Юрия Сергеевича служанка почти перестала, не давая папеньке возможность выпустить пар в разговорах с такими же патриотами.
Нина… с ней, пожалуй, хуже всего. Не знаю, что и кого она слышала, но когда я впервые услышал, что «Нет ничего зазорного в том, чтобы упасть в обморок от страха», я несколько удивился. Попытавшись объяснить, что между «обморок от страха» и «шесть пуль с десяти шагов» разница колоссальна, хотя и фактор стресса я не отрицаю.
В общем… всё сложно. Я утешаю себя тем, что всегда знал, что сёстры у меня не светочи разума, но особо легче не становится. Неприятно осознавать, что несмотря на всё, что я для сестёр сделал, авторитет мой для Нины находится ниже не то что уровня классной дамы, а доброй половины одноклассниц.