Василий Панфилов – Без Царя… (страница 24)
— … во имя своих убеждений! Я убеждён, что вы… — задумываюсь ненадолго, — агенты жидомасонов, и я, ради всего хорошего и против всего плохого должен вас казнить.
— А вы… — перевожу пистолет на остальных «представителей товарищества», — будете потом защищать меня и требовать от родных вот этих…
Взмах пистолетом.
— … непременно идти в полицию и подавать прошение отпустить меня на свободу, потому что я не просто убийца, а убийца за идею! Ну?
… волжский богатырь сделал шаг вперёд, и я выстрелил между широко расставленных ног. Все замерли в каком-то томительном ожидании…
А менее чем через полминуты в аудиторию влетел преподаватель в сопровождении служителя.
— Это что такое было? — сухо поинтересовался он, глядя на пистолет в моей руке.
— Ничего особенного, — прячу пистолет, — обычная политическая дискуссия…
Глава 9
Открывайте, Революция!
Дверь в камеру приоткрылась с тем противным надсадным скрежетом, от которого начинают ныть зубы и портиться настроение. Усатая, несколько одутловатая физиономия немолодого полицейского служителя заглянула к нам и подслеповато заморгала, пытаясь в полумраке разглядеть искомую персону.
— Господин Пыжов, Алексей Юрьевич, — сквозь сдерживаемую зевоту выдавил он, — на выход.
— Господа… — слезая с дощатых нар, отполированных многими поколениями арестантских задниц, не без труда принимаю вертикальное положение, — не прощаюсь!
Послушались смешки и пожелание всех благ, а парочка доброхотов, зная о моей, несколько затруднительной ситуации, помогла мне отряхнуться и по мере возможностей оправить одежду. Публика здесь пёстрая, но откровенно уголовных нет, как нет и бродяг, нищих, и тому подобной шушеры. Так что, несмотря на некоторую тесноту и духоту, всё в общем-то сносно, могло быть и хуже. А клопы…
… мелочь, право слово! У кого их нет?!
В кабинете меня ждал Владимир Алексеевич, взъерошенный и задиристый, как дворовый кот перед хорошей дракой.
— Ба! — заорал он, едва завидев меня, бросаясь вперёд и распахивая объятия, — Стоик!
— Ох, прости, прости… — тут же завиноватился репортёр, отступая на шаг и пряча за спиной могучие ручищи, сделавшие бы честь иному цирковому борцу, — забыл, что ты ранен!
— А что… — он окинул меня пристальным взглядом, — трость отобрали, что ли? У раненого?!
— Владимир Алексеевич, — сушёным урюком сморщился полицейский в чине титулярного советника, с силой туша папиросу в бронзовой пепельнице, тем самым хороня её в братской могиле с прочими павшими окурками, — очевидно, произошла ошибка и…
— Ошибка?! — вставшим на дыбки медведем взревел Гиляровской, стукнув тростью об пол, — Это не ошибка, это преступление! Раненого, пострадавшего от рук террористки, сажать в камеру…
Я вижу, что Владимир Алексеевич несколько переигрывает. Он вообще склонен к театральщине, и «представлять» любит и умеет. Но ах, как к месту…
— Он стрелял! — сорвался немолодой полицейский, вид которого говорил о хроническом невысыпании, неврозе, и пожалуй — зависимости от кокаина, — Стрелял в здании Университета! В своего сокурсника!
— Это была обычная политическая дискуссия, — парировал выступивший из-за спины Гиляровского адвокат Юрьев, тощий и весьма желчный тип из тех крючкотворов, которых за глаза зовут порой «крючкотварями».
— Дискуссия?! — подался вперёд полицейский офицер, вцепившись в столешницу стола побелевшими руками и выкатив глаза. Ещё чуть, и этот полный, несколько рыхловатый человек начнёт пускать слюну, грызть канцелярские принадлежности за отсутствием щита, и кидаться на окружающих. Городовой у двери на рефлексах напрягся, готовый по мановению начальственной руки или рыка бить, ломать и тащить. Без раздумий!
— Именно! — не смутился Юрьев. Он вообще редко чем смущается, но настоящим циником его не назовёшь, просто человек, что называется, на своей волне. Не самый приятный в общении, педант и перфекционист, он видит красоту в сухих строчках Закона, и способен истолковать каждую запятую так, как это нужно клиенту.
Мы познакомились с ним в Гимнастическом клубе и не то чтобы сошлись, но я один из немногих людей, с кем Илья Михайлович в принципе способен общаться вне пределов юриспруденции. Меня он, памятуя о всем известном перфекционизме в деле переводов, почитает за человека дельного и немного благоволит.
— Политическая дискуссия! — уверенно подтвердил адвокат, склоняя расчёсанную на пробор умную голову, — И по моему мнению — блестящая!
С этими словами он положил раскрытую папку на стол полицейскому, мягко, но непреклонно сдвинув разложенные бумаги на край. — Извольте ознакомиться! — велел он жестяным голосом, и титулярный советник, ощутимо скрипнув зубами, тяжело опустился за стол и бегло прочитал содержимое папки, слюнявя запятнанные чернилами пальцы при перелистывании страниц.
— Так-с… — сказал он пару минут спустя тяжёлым тоном и потёр мясистое лицо, — отказываются от претензий, значит?
— Совершенно верно! — невозмутимо кивнул Илья Михайлович, — Сокурсники подтверждают, что у них была дискуссия, и по моему мнению, Алексей Юрьевич провёл её прекрасно.
Полицейский явственно рыкнул, оскалив стиснутые зубы, но в виду плачевного состояния оных, должного впечатления не произвёл.
— … безусловно, молодые люди заплатят штраф, — продолжал тем временем юрист, и титулярный советник уцепился за слова.
— Молодые люди? — он снова подался вперёд, — То есть не…
Полицейский самым невоспитанным образом ткнул в меня рукой.
— Не… склонил голову Юрьев, — разумеется — не! Алексей Юрьевич вынужден был…
Нить его рассуждений я потерял почти сразу. Хотя большая часть слов мне не просто знакома, но и в общем-то понятна, но в целом… Какой-то белый шум, право слово!
Гиляровский, судя по всему, улавливает несколько больше, что и не удивительно с его колоссальным опытом ведения всяческих полицейских хроник, чрезвычайных происшествий и фигурирования в доброй сотне уголовных и административных дела как свидетель, потерпевший и даже обвиняемый. Улавливает… и получает искренне наслаждение.
«— Потом объясню», — шепнул он одними губами, заметив мой интерес, и вновь обращаясь в слух.
— … разумеется, — втолковывал мне Илья Михайлович, пока мы тряслись в экипаже извозчика, — дело не закрыто, и будет тянуться не одну неделю! Я постараюсь оформить его не отдельно, а так сказать, пристегнуть к делу стрелявшей в вас террористки.
Он полон того профессионального, бумажного энтузиазма, когда человек видит не судьбы конкретных людей, а интересные задачи. Ну… такой уж характер!
Переглядываюсь с Владимиром Алексеевичем, и тот кивает невозмутимо — дескать, доверься! А что, собственно, мне остаётся делать…
— … ваша дискуссия, Алексей Юрьевич, есть прямое продолжение стрельбы девицы Лурье, и я…
… защищать он меня взялся бесплатно. Во-первых — как одноклубник, во вторых — ему очень… очень понравилась моя манера вести политические дискуссии!
Не стрельба, разумеется. Илья Михайлович слишком интеллектуален для подобных вещей. Но подобная… хм, аргументация позволяет апеллировать как к эмоциям, так и к Букве Закона, весьма наглядно и выпукло демонстрируя всю неоднозначность ситуации не только для суда и присяжных, но и для общества вообще.
В общем, что-то там юрист углядел значимое для себя, а я понял только, что вся соль не в моей манере вести дискуссии. Даже не в пристяжке этой стрельбы по делу о покушении на меня девицы Галь Лурье, хотя это очень важно!
Суть в неких малозначимых на первый взгляд деталях, которыми можно будет потыкать оппонента мордой в лужу, как котёнка, и даже, некоторым образом, что-то там перевернуть в практике российской юриспруденции!
Глядя на его предвкушение, полное канцеляризмов, бумажной пыли и размазывания соперников, я только вздыхал. Илья Михайлович обещал не только выиграть дело, но и обелить моё имя, испачканное Трегубовым и родственниками Галь Лурье.
— Да… — прервался юрист, — простите, Алексей Юрьевич, совсем заговорил вас! Не помешало бы обсудить с вами стратегию наших совместных действий. Предлагаю отправиться в ресторан и там, не торопясь, поговорим. Хм… или может, в другой раз?
— Всё в порядке, Илья Михайлович, — уверил я его, — Не самое лучше самочувствие, разумеется, но вполне сносное.
— Отлично! — деловито кивнул тот, и коротко приказал извозчику везти нас к Тестову.
— В баню сперва, — негромко, но увесисто бухнул Гиляровский, — Алексей Юрьевич хотя и очень недолго пробыл в застенках, но некое очищение, пусть даже скорее моральное, ему не помешало бы.
— Я взял на себя смелость заехать к нему домой и взять чистую одежду, — он указал на саквояж в ногах, который, признаться, я только что заметил.
— Да, простите, — довольно-таки формально повинился Юрьев, мысленно уже оседлавший бумажную волну с прошениями, апелляциями, отсылками и законодательными актами, — Увлёкся. В баню, голубчик!
Владимир Алексеевич, перегнувшись назад, от чего коляска ощутимо качнулась, уточнил извозчику адрес и пояснил нам басовито, разглаживая усы:
— Банщики там проверенные, с пониманием. Не просто отпарить до седьмого пота могут, но и раненого или болящего обиходят лучше любого фельдшера. На себе проверил, так вот!
В бане, впрочем, мы пробыли недолго. Пока банщики осторожно мыли меня, Гиляровский ополоснулся под душем, сделал один заход в парилку и успел зацепиться языками с какими-то своими знакомцами, получив, судя по его довольному виду и азартно поблескивающим глазам, какую-то важную информацию.