Василий Панфилов – Без Царя… (страница 26)

В Университете меня признали. Не полюбили, не стали считать эталоном чего бы то ни было, а просто — признали. Дескать, Алексей Юрьевич Пыжов имеет право на существование!

Студенты куда как более радикальны, чем общество в целом, и наверное, это максимум, на который я могу рассчитывать…

— Как же мне надоело всё это! — с досадой прошипел я сквозь зубы, в очередной раз ловя себя на пораженческих мыслях. Ладно бы они, мысли эти, просто портили настроение, но нет!

Депрессивные, пораженческие мыслишки норовят всплыть в такие моменты, когда я только формирую своё мнению о чём-либо, становясь чем-то фундаментальным, основополагающим. Благо, спохватился… Не вовремя, далеко не вовремя! Но лучше поздно, чем никогда.

Разбираю теперь свои поступки и мысли по полочкам, забираясь иногда далеко в прошлое. Не сказать, что это доставляет мне такое уж удовольствие, вот уж нет! Времени тратится — уйма! Да я ещё, имея о психологии самое поверхностное представление, постоянно изобретаю велосипед.

Современные учебники по психологии и книги из серии «сам себе домашний психолог» помогают, но слабо. Психология как наука только-только зарождается, а психологическая литература, рассчитанная на любознательных домохозяек, изобилует неточностями и обобщениями. Но…

— Надо, — вздохнул я и уселся работать, составляя психологические портреты однокурсников, наиболее ярких и интересных студентов факультета, профессуры и всех, кто хоть как-то может повлиять на меня и общественно мнение.

— Петраков, эсер… — выписываю студента-старшекурсника в тетрадь и зарываюсь в картонную коробку, где хранятся записи из полиции и копии личных дел из Университета. Четыреста рублей итого, и это, я считаю — дёшево!

— … родился в семье разночинцев, есть младшая сестра, которую он очень любит. Старший брат в возрасте восьми лет умер от дифтерии…

Записываю дынные в тетрадь, туда же — фотографию, и скрепочкой — листок со своими мыслями, возможными диалогами с Андреем Ивановичем Петраковым, двадцати четырёх лет, уроженцем города Сызрань.

— Чёрт его знает! — закусываю карандаш, — Пытаться с ним сдружиться… не стоит оно того, парень резкий и неприятный, авторитарный донельзя. Но… дифтерия?

— Ага… — склонившись, записываю выводы:

«Высказаться о состоянии медицины в Российской Империи… Резко! Дифтерия. Детская смертность, педиатрия вообще. К нему не лезть, но чтобы слышал…»

Снова прикусываю карандаш, ластиком правлю некоторые моменты, и снова…

«… показать, что меня интересует не политика как таковая, а прежде всего социальная составляющая!»

— Хм… а пожалуй! — признаю после некоторого раздумья, — В этих политических течениях чёрт ногу сломит, и кто там против кого дружит сегодня, и будет дружить завтра, я решительно не хочу знать! Таких, постоянно колеблющихся, в студенческой среде не слишком уважают.

«Социальная составляющая! — подчёркиваю я, — Готовность сотрудничать (до определённых пределов) почти с кем угодно, лишь бы продвигать вещи, которые я считаю важным. Доступная медицина, образование, упразднение сословий…»

— Что характерно, душой кривить почти не придётся, — бормочу вслух, снова поправляя формулировки.

— Благовещенский… — открываю новую страницу в тетради, и снова зарываюсь в ящик, ища досье на поповича. Однокурсник, по каким-то причинам сильно меня невзлюбивший. Какие уж там у него тараканы в голове, не суть важно. Птица невысокого полёта, а поддерживать со всеми хорошие отношения и не выйдет. Некоторым можно, и даже нужно давать отпор, притом максимально жёстко и в тоже время корректно. Напоказ.

— Впечатление… — вздыхаю, и некоторое время собираюсь с силами, дабы продолжить работу, которая вызывает у меня отторжение. Вроде и нет в этом ничего такого, а польза несомненная, но…

… детские комплексы, ети их! Я даже понимаю примерно, откуда корни растут, но между «понимаю» и «принимаю» — пропасть! А произвести впечатление нужно, и притом впечатление правильное! Кто из моих однокурсников останется в Советской России, кто рванёт в эмиграцию, Бог весть.

Но необходимо… жизненно (!) необходимо сделать всё, чтобы меня запомнили. Пусть даже память будет не всегда приязненная, чёрт с ней! Лишь бы без этого полицейского душка, а так… обойдусь.

Пусть даже с поджатыми губами и через зубы выталкивают, если спросят обо мне, но чтобы всегда, в любом случае я глазах окружающих оставался человеком пусть неприятным, но всегда — дельным! Этаким интеллектуалом, который безусловно стоит на социал-демократических позициях, но в целом несколько аполитичен, и для которого важна не столько идеологическая девственность, сколько конечный результат.

С такой репутацией я смогу оставаться в стороне от большей части конфликтных ситуаций. Да и если что, репутация умеренного левака вполне сойдёт как белым, так и красным — по крайней мере, на начальных этапах! Для всех я буду не вполне своим, но по крайней мере союзником. Попутчиком.

На начальном этапе этого хватит… а потом, в эмиграции, я буду держаться подальше как от Комитетов по борьбе с Большевизмом, так и от всевозможных «Примиренцев». Помочь стране, подкинув информацию о месторождениях или технических новшествах, я смогу и издали, инкогнито.

«— А поможет ли это? — мелькнула непрошенная мысль, — Мнение, что богатейшие ресурсы России стали её проклятием, появились не на пустом месте. Да и технические новинки, хм… Не помню за давностью лет, но и с их внедрением тоже было не всё гладко!»

— А, ладно! — стукнул я ладонью по колену, — Информацию скину, а уж как они… но хотя бы моя совесть чиста будет.

— … из поповичей, девятнадцать лет, девять братьев и сестёр, религиозен, — вернулся я к записям. Но за окном так грохотало…

— Артиллерийская канонада как есть! — в раздражении бросаю карандаш на стол и подхожу к окну, раздёргивая шторы, но оказывается…

… дождь уже кончился, а в городе идёт бой.

Глава 10

Без царя в голове и Дикий Запад

— Эта… — ссутулившийся, опирающийся на лопату Пахом в тяжких муках рожал мысль, — без царя таперича, так? Совсем?

Он разом вспотел, и сдёрнув фуражку, вытер пот рукавом, замерев, вцепившись рукой в густую, стриженную скобкой шевелюру, обильно припорошенную сединой.

— Эта как жа… — глухо сказал дворник, ссутулившись ещё сильней и недоумевающее глядя на меня воловьими глазами, — Всю жизнь, значица… и нате? Как жа таперича, а?

— Своим умом, Пахом, — хмыкаю, давя невесть откуда взявшееся желание закурить, — Своим умом…

— Своим? — эхом отозвался дворник и замер, погрузившись в мысли.

— Не-е… — замотал он головой почти тут же, приходя в ужас, — Это как жа, своим?! Не-е… Всю жизнь, значица, царь-батюшка, а таперича эта… самому? Не-е…

— Двадцать три годочка на шее народной сидел, будя! — высказался вылезший на Свет Божий один из обитателей полуподвала, имя которого я, к своему стыду, так и не смог запомнить, — Попил крови народной, теперь пусть назьма[40] понюхает!

Он гулко захохотал и почти тут же раскашлялся туберкулёзно. Давясь кашлем пополам с истеричным смехом, постоянно отхаркиваясь кровавой слюной, он выплёвал мокроту и отношение к свергнутому царю, стране и власть имущим…

… а я внезапно осознал, что этот измождённый человек, морщинистый и полуседой, едва ли многим старше Арчековского. Сколько ему? От силы чуть за тридцать… а сколько осталось? С открытой формой туберкулёза… немного.

— … всех, всех… — трясся в истерическом припадке житель подземелья, выплёвывая слова и кровавую мокроту, — Никого чтоб не осталось! Будя… Ни царя, ни царёнышей, ни единого семени их…

… почему-то мне его слова показались… справедливыми? Нет, не то… но он имеет право говорить — так!

— … и судить, — бормочу тихо и ухожу, а за спиной разгорается дискуссия о свергнутой династии, нового пути России, и разумеется — кто виноват и что делать!

В голову лезет непрошенная мыслишка, что ещё вчера они не посмели бы вот так дискутировать у парадного. Да просто стоять! В голову бы просто не пришло. А Пахом, вместо споров о судьбе царя и царёнышей с туберкулёзным жителем подвала, просто скрутил бы его, да и сдал в полицию, как смутьяна! Всего один день…

Нет, нельзя сказать, что ничего не предвещало! Были, были звоночки! Но сколько их, таких звоночков прозвенело за годы правления Николая?

Даже мне (с послезнанием!) порой казалось, что всё это бессмысленно и глупо. А порой и наоборот, видел какую-то стихийную демонстрацию с накалом страстей, и думал, что вот оно, началось! Вот оно, зарождение Революции! Ан нет…

Когда в самом эпицентре живёшь, иначе всё воспринимаешь, и сильно. Логика, холодный анализ… в топку! Они вроде как и есть… а потом встреченная стихийная демонстрация, и все расчёты, всё послезнание кажутся прахом на ногах Истории.

Постоянно где-то стихийные или организованные демонстрации, митинги, стачки, подавления оных войсками и громкие заявления от оппозиционных политиков. Появляется привычка к такой жизни, эмоциональное отупление, равнодушие или наоборот — неврозы, когда от любой ерунды вспыхиваешь как порох. В городе идут бои, слышна стрельба из винтовок, изредка бахают пушки, иногда откуда-то издалека доносится многоголосый рык разъярённой толпы, и вот последнее, как по мне, самое страшное! Восстание в Москве началось как стихийное выступление народных масс, но сколько их было…