Василий Панфилов – Без Царя… (страница 21)

— Алексей! — в палату ворвалась Нина, широко распахнув мокрые глаза с такой большой и высокой трагедией в них, что мне стало неловко, будто я в чём-то обманываю сестру.

— Да тише вы, барышня, — с досадой прогудел в рыжеватые прокуренные усы невысокий пузатенький санитар, зашедший в палату вслед за ней. Встав у двери, он быстрым, пристальным взглядом окинул всех пациентов в светлой, просторной палате, — не то всех тута перебаламутите!

— Живой… живой! — уже заметно тише проговорила Нина, с облечением опускаясь на скрипнувший краешек моей кровати, — Я когда узнала, думала, на месте от разрыва сердца умру!

— Ну, полноте, Нина Юрьевна, — сказал вошедший вслед за ней Тартаринов тем тоном, которым разговаривают с испуганными лошадьми и незнакомыми собаками, которые ещё не решили, скалить им на незнакомца зубы, или вилять хвостом, — Я сразу сказал вам, что всё будет хорошо!

Говоря это, Евгений Ильич внимательно оглядел меня, кивнул своим мыслям, огляделся по сторонам, явно не понимая, куда можно положить шляпу, и только потом поздоровался.

— Здравствуйте, Алексей Юрьевич, — улыбнулся он, — и поверьте, это как никогда искреннее пожелание, а не требование этикета!

— Верю, — улыбаюсь ему в ответ насколько возможно искренне, — вам — верю!

Отношения с Тартариновым у нас ровные, почти приятельские. Хотя он и повёл себя после начала нашего знакомства несколько некрасиво, но за рамки правил приличия его поведение не выбивалось, да и толковать ту давнишнюю ситуацию можно по-разному.

Не сразу, но постепенно мы возобновили былое знакомство, и хотя вряд ли когда-нибудь станем настоящими приятелями, но некоторую пользу друг в друге находим. Это вообще нормально, жизнь редко бывает чёрно-белой, в основном полутона, притом с поправкой на возможные особенности зрения и восприятия у людей.

… а Нина тем временем рассказывала, как она переживала обо мне, да что подумали девочки в гимназии, как отреагировала классная дама, и как мил, предупредителен и решителен оказался Евгений Ильич.

Я несколько упустил момент, каким образом в этой истории оказался Тартаринов, но посчитал это несущественной деталью. Всё равно Нина об этом расскажет, притом хочу я этого, или нет!

А сейчас, когда я ещё не отошёл толком от морфина, воспринимать окружающую действительность по-настоящему по́лно мне пока сложно, и слова сестры, если она начинает частить и перескакивать с темы на тему, как это заведено у многих женщин, кажутся мне белым шумом.

— … сильно болит? Сильно? Ну, скажи мне правду, я должна знать! Я не сразу понимаю, что Нина перескочила с рассказа о своей классной даме и девочек, реакцию которых на моё ранение она старается описать наиболее подробным образом…

«— Как ты не понимаешь? Это важно!»

… на собственно моё самочувствие.

— Болит? — повторяю я, собираясь с мыслями, — Да нет, не слишком…

— Да вы не волнуйтесь, барышня! — не выдержав, влезает в разговор хлыщеватый молодец с соседней койки, по виду приказчик из хорошего магазина из тех, что нахватаются хороших манер, но мешают их порой весьма причудливо и своеобразно. Повернувшись на бок и поглаживая тонкие усишки, приказчик весьма живо и зоологически подробно описывает, как его сбила лошадь, как это больно и какой он молодец, потому что мужественно терпел боль и всё время оставался в сознании.

Он токует самозабвенно и очевидным образом привирает, но Нина слушает его с широко открытыми глазами, воспринимая всё за чистую монету.

— Помолчи ты! — к хлыщеватому молодцу решительно повернулся немолодой рабочий с соседней койки, с въевшимися в мозолистые руки машинным маслом и умными глазами представителя рабочей интеллигенции, — Хватит балаболить! Барышня к брату пришла раненому, а ты тут перья распустил, петух!

— Да ничего я… — обиделся было приказчик.

— Помолчи! — прервал его работяга решительно и уверенно, даром что сам старше лет на двадцать, и ниже чуть не на голову, — А то я расскажу, как ты тут мужественно мамку звал!

— Простите, барышня! — повинился за хлыща работяга, — Не великого ума человек. Не понимает, что вы не его байки слушать пришли, а брата навестить.

Мы успели немного поговорить…

«— Как ты? Скажи правду! Я должна знать!»

… а потом начался обход, и посетителей выпроводили прочь, выговорив пузатенькому санитару. Впрочем, тот хоть и состряпал на лице подобающее выражение, но как-то привычно и я бы даже сказал — с некоторым раздражением. Он не пытался даже вздыхать и делать тот преувеличенно покаянный вид, который никого и никогда не обманывает, но как бы положен перед лицом начальствующим, и особенно в чести у прислуги и прислуживающих разного рода.

Так бывает, когда врач молод или чересчур интеллигентен, а служитель, прижившись и обзаведшись связями, почитает себя за старожила, некоторым образом имеющего больше прав! Случай не первый и не последний, и хотя я не знаю, как там заведено у медиков, но слышать про кухарку или экономку, «строящую» Его Степенство прямо-таки тиранским образом, приходилось не раз.

— Господа, ну право слово… — с укоризной сказал врач, покачивая головой и мягко выговаривая куда-то в пространство, что так, дескать, нехорошо и неправильно. Стало почему-то неловко за него, и пожалуй, возникли некоторые сомнения в квалификации медика. Самоуверенность для врача последнее дело, но и соплежуйство такого рода не есть хорошо.

— Так-с, на рентген… — начал он несколько нерешительно и тут замялся, повернувшись к давешнему санитару.

— Степан, рентген, я надеюсь, свободен? — поинтересовался он тоном человека, желающего всеми силами избегать конфликтов любого рода.

— Точно так, Илья Валерьянович! — браво шевельнул усами пузатик, вытягиваясь во фрунт и практически моментально реабилитируя себя в глазах начальствующих, — Свободен! Только что студенты там какие-то икспирименты затевают, но их недолго и согнать!

— Что ж, голубчик… — негромко сказал Илья Валерьянович, колеблясь духом, и я поспешил напомнить себе, что каким бы рохлей он ни был, он врач Шереметьевской больницы, а здесь плохих специалистов нет!

Потом была установка рентгена, своим монструозным видом порядком напугавшая меня и навеявшая детские страшилки о радиации и «импотентом станешь», и…

… собственно, всё, больше ничего интересного не было. Оказалось, что у меня прострелен левый бок, но по касательной. По сути, это просто длинная борозда, глубоко пропахавшая кожу и неглубоко — мясо.

Все пули попали в цель, но благодаря брошюркам кадетской партии и короткому стволу «Бульдога» в сочетании с не самым мощным патроном, большого вреда они не нанесли. Вот если бы она стреляла шагов с трёх…

А так я отделался бороздой в боку, двумя сломанными рёбрами (одно из которых, возможно, просто треснуло) и «расстрельными» шрамами на груди. Все пули вошли в тело… и ни одна — глубоко!

Собственно, это не редкость. Отдельные акции террористов обсуждает вся Россия, но это скорее исключение, нежели правило. Подготовленных боевиков мало, всё больше юноши и девушки разной степени идеологической подкованности и экзальтированности, мечтающие оставить свой след в Истории и «пострадать за народ».

Вынесет ячейка, состоящая из пяти человек, приговор очередному сатрапу, провокатору или царскому присхвостню, и поручит его исполнение одному из товарищей. Отсюда револьверы «бульдог», самодельная взрывчатка на третий год войны, и даже такая средневековая романтика, как удар кинжалом.

Жертвы такого рода террора чаще всего отделываются испугом разной степени тяжести, но впрочем, бывает и обратное… Порой самодеятельные ячейки перехлёстывают через край, и от взрыва нескольких пудов самодельной взрывчатки гибнет не только прихвостень, сатрап и провокатор, но и совершенно случайные люди.

В революционной среде считается, что в смерти невинных людей при исполнении р-революцинного приговора виновен исключительно царский режим, и хотя толика правды в таком утверждении имеется, но философские понятия подобного рода глубоко чужды обывателям. Собственно, это одна из причин, почему простонародье настороженно относится к с революционерам всех мастей, и почему так резко размежевываются сторонники и противники террора.

— Так-с… Здоровье ваше, насколько я могу судить, в порядке. Кхе! — сверкая пенсне и лысиной, Илья Валерьянович засмущался и быстро поправился:

— Насколько оно вообще может быть в порядке после ранения. Удивительно здоровый организм… я бы даже сказал, как у атлета!

Хмыкнув, я смолчал, потому как уже понял характер медика. Не дай Бог, поправлю его… тут же начнётся смущение, виноватые улыбки и многословные извинения, которые только потянут время. А я и без того не слишком комфортно себя чувствую, лёжа на застеленной клеёнкой кушетке в кабинете моего лечащего врача.

Хочется в туалет… ну или по моим нынешним реалиям — утку. Хотя я понимаю, что медика такой просьбой не смутить, но какого-то чёрта вылезли интеллигентские рефлексии, и мне кажется проще потерпеть, обратившись с такой просьбой к Степану.

Вообще, состояние довольно паршивое, и отлить это меньшая из проблем. Помимо самочувствия, в голову лезет всякая дурная психология, отнюдь не прибавляющая настроения.

— Дня… — задумался врач, — Пожалуй, трёх дней хватит, да-с… Подержим вас, посмотрим… а вдруг осложнения? Не уж!