Василий Оглоблин – Саода (повесть) (страница 1)
Василий Оглоблин
Саода (повесть)
САОДА
I
Жарким и ветреным днем средины августа сорокового года в большое зауральское село Памятное приехала новая учительница Людмила Ивановна Домрачева. Из степи дул горячий ветер, поднимая в бесцветное небо тучи начавших опадать скрученных в трубочку испепеленных зноем листьев, блеклых трав, гусиных перьев и пыли. Короткое сибирское лето клонилось к закату. Бывшие в школе учителя, собравшиеся на небольшой совет перед конференцией, прильнув к окнам, видели, как у самой калитки остановилась знакомая районовская пролетка, запряженная знакомым вороным жеребцом, возившим по району инспектора, с нее спрыгнула молодая девушка, поставила на землю небольшой чемоданчик и перевязанную шпагатом стопку книг, порылась в кошельке и протянула вознице какую-то бумажку.
– Благодарствую, барышня, – пряча деньги в карман, поклонился ей тоже знакомый всем конюх района Никита, – счастливенько вам обживаться на новом месте. Село большое, веселое, женишка себе сыщете.
И круто развернув вороного жеребца, гикнул и скрылся в дымчатом облаке пыли.
– Новую учительницу привез. Ба-рыш-ню, хе-хе-хе, – прыснула тоже "барышня" историк Лидия Алексеевна, высокая полнотелая и полногрудая девица с красным в прыщах лицом.
Приезжая огляделась и не обнаружив вокруг никаких красот сельского пейзажа кроме пурхающихся в пухлой дорожной пыли двух рябых кур, взяла чемодан и книги и бойко шагнула к школьному крыльцу. Школа помещалась в двух домах раскулаченных богатых памятинских мужиков, сосланных из Сибири куда-то еще "сибирнее". В педколлективе было всего три мужчины: директор, он же преподаватель физкультуры Иннокентий Исаевич, тридцатипятилетний, спортивного сложения красавец и франт, математик Леопольд Капитонович, лет сорока, с благородным лицом интеллигента и интеллектуала и Сергей Дмитриевич, словесник, высокий белолицый парень с шапкой густых волос цвета чесаного льна и голубыми веселыми как весеннее небо глазами. По случаю духоты дверь в учительскую была открыта. Приезжая быстрым и пристальным взглядом оглядела бедную учительскую с одним длинным столом, залитым чернилами, несколькими табуретками по бокам и портретом Макаренко в простенке, поставила в уголок у двери свой новенький чемоданчик и стопку книг, спросила звонким голосом.
– Здравствуйте. Кто из вас директор?
Иннокентий Исаевич, сидевший за столом, привстал, улыбнулся вошедшей.
– Директор я. Чем могу быть обязан?
– Я к вам в школу на работу. Вот направление. Вот диплом.
И протянула через стол документы.
Все в учительской с любопытством и свойственном всем провинциалам бесцеремонностью рассматривали нового коллегу. Была Людмила Ивановна невысока ростом, изящно сложена, простенькое сатиновое платьице обтягивало ее тонкий стан и небольшую, еще не совсем развившуюся грудь, ручки были маленькими и смуглыми, маленький и алый как спелая вишня ротик казался цветком на ее лице. Все черты ее чуть смугловатого лица были безупречно правильны и изящны. Особенно привлекательными были ее глаза, большие, черные с золотистым блеском в зрачках, с длинными пушистыми, изогнутыми вверх ресницами. Вся она была красива какой-то почти неестественной восточной красотой. Две толстых, черных как смола косы стекали с ее хрупких плеч до пояса. Все в ней было изящно, все отточено великим мастером природой востока. Ничего русского, сибирского в ней не было. Словесник Сергей Дмитриевич вдруг почувствовал, как к сердцу прихлынула горячая волна и оно сладко заныло. "Персидская княжна, выброшенная Стенькой Разиным за борт, – подумал он, – именно такой я представлял ее себе". Леопольд Капитонович, изумленный, поправил свои большие роговые очки, взглянул в недосягаемую глубину глаз нового коллеги, неопределенно как-то хмыкнул и опустил глаза. "Такой яркий цветок бросить в этот медвежий угол, в глухомань, – подумал он и вспомнил, с каким трудом он, человек непролетарского происхождения пробивал себе дорогу, сколько рогаток было на его пути, пока осел в этом глухом селе, чтобы заняться любимым делом, нести людям свет и добро, – погибнет здесь этот цветок, завянет… " Серенькие, некрасивые учительницы строго поджали губы и словно онемели: такая райская птица залетела в их забытый богом уголок. И с первых же минут возненавидели новую учительницу только за то, что она не такая как все они.
Иннокентий Исаевич, внимательно изучив документы, направление положил к себе в папку, протянул Людмиле Ивановне диплом и расплылся весь в улыбке.
– Прелестно, прелестно, Людмила, Людмила…
– Ивановна.
– Прелестно, Людмила Ивановна. А то наш Сергей Дмитриевич запарился один словесник на всю школу. Ни одного окна. Шпарит по восемь-десять часов в день.
– Значит, я принята?
– Разумеется, разумеется.
– Благодарю.
И Людмила Ивановна, поклонившись всем, быстро повернулась и шагнула к раскрытой двери. Иннокентий Исаевич изумленно остановил ее.
– Да куда же вы?
– О ночлеге пора подумать. Пойду поищу квартирку. Вещи пусть постоят.
– Помилуйте, да как же так сходу? Посоветоваться надо, подумать, обмозговать.
– Прошу не беспокоиться. Я привыкла все делать сама. До завтра.
И вышла своей легкой воздушной походкой.
Проводив ее глазами до ворот, все облегченно вздохнули словно скинули с плеч тяжелую ношу, заговорили все сразу.
– Гордячка. Даже познакомиться со всеми не соизволила.
– Не сочла нужным знакомиться с такими серенькими.
– С норовом. Что у нее, Иннокентий Исаевич, там в дипломе?
– Такие-то дипломы легко получают. Улыбнулась, глазками поиграла и получай диплом.
– Диплом с отличием. Прошла полный курс в педагогическом институте по факультету словесности.
– Вот, вот, видите, с отличием. За красивые глазки. Ну, Сергей Дмитриевич, держитесь, она вам покажет Кузькину мать…
– В сарафане, – хихикнула Лидия Алексеевна, – у вас диплома с отличием и полного курса нет. Она покажет вам свои коготочки.
– Какая изумительно красивая девушка! – воскликнул еще не пришедший в себя Леопольд Капитонович, вопросительно посмотрев на жену Софью Андреевну, – а, Софочка?
– Да, красивая, этого у нее не отнимешь. Но характер, характер, тоже, видать, колючий, капризная, должно быть и гордячка.
– По-моему характера своего она еще ничем вам не выказала, а, Софочка?
– Выкажет. Шила в мешке не утаишь, – вставила вместо Софьи Андреевны Лидия Алексеевна и лицо ее стало совсем красным, – скоро убедимся все, что она за птица.
– Интересно, кто она по национальности?
– Только не русская, русские такими не бывают.
– Татарка или башкирка.
– Узбечка скорее всего.
– Как же она будет преподавать русский язык, если не русская?
А Сергей Дмитриевич, не слушая колкие замечания своих коллег о новой учительнице, смотрел в окно, где уже начали сгущаться сумерки и думы, как теплое веяние легкого августовского ветерка проносились в его голове.
"Есть что-то восточное, азиатское во всем ее облике, вероятно, она или узбечка, или туркменка, только у них часто встречается такая яркая красота. И эта темень ненастной осенней ночи в глазах, озаряемая золотыми зарницами, в которые было страшно заглянуть и от которых трудно было оторвать взгляд. И, странно, отчество у нее Ивановна, значит отец был Иван, русский…"
Его раздумья прервал громкий голос Леопольда Капитоновича.
– Стыдитесь, коллеги,– строго посмотрев на женщин, сказал он, – пять минут видели человека, совершенно его не знаете, а начинаете осуждать и перемывать ему косточки. А что касается красоты, то г-м-м, г-м-м, человек не ценящий и отрицающии красоту – дурной человек и несчастный. Да, да, несчастный. Любая красота облагораживает человека и делает его чище. К красоте нужно стремиться, нужно преклоняться перед ней. Да-с…
– Вот уже, и защитник нашелся, – прошипела химик Клавдия Семеновна, высокая и сутулая, с лошадиным лицом и строго поджатыми тонкими губами старая дева, – следите за мужем, Софья Андреевна, все они одним миром помазаны.
– Клавдия Семеновна, как вам не совестно, – посмотрел на нее с удивлением Леопольд Капитонович, – я порядочный человек, семьянин, у меня шестеро детей, а она еще девочка, ей не больше девятнадцати. А, Софочка?
– Глупости все это, – ответила Софья Андреевна, она не виновата, что природа наградила ее такой красотой. Это для женщины – благо. А что касается моего мужа, то он не какой-нибудь ловелас или Дон Жуан, а однолюб и почтенный отец семейства.
– Поглядим, поглядим, благо ли.
В раскрытые окна пахнуло сумеречной синевой и возбужденные приездом нового человека учителя Памятинской семилетней школы стали один по одному расходиться. И стоявшая на крыльце со шваброй в руках школьная сторожиха Онуфриевна осуждающе покачивала им вслед головой и даже сплюнула.
II
Наконец-то все разошлись. Сумерки сгущались. Из классных комнат сильнее потянуло запахами охры, олифы и оконной замазки. В учительскую заглянула Онуфриевна.
– Штой-то задумался, батюшка мой Сергей Дмитриевич? Ступай-ка уже домой, ночь на дворе. Аль ждешь кого?
– Пойдем, пойдем, Онуфриевна.
А сам продолжал стоять у раскрытого окна. Он ждал её. Сам не зная зачем, но ждал. и сердце его отзывалось на каждый шорох и скрип колодезьного журавля, на каждый резкий звук, доносившимся до слуха. сладким замиранием. "Отчего оно так странно волнуется? – думал он, – что произошло со мной? Почему я не иду домой, и чего-то жду? Чего? Встречи с этой незнакомой девушкой, поразившей мое дремавшее воображение? Меня поразила её яркая красота и я влюбился? Так быстро? Говорят, что есть любовь с первого взгляда. Ничего не понимаю, понимаю лишь то, что со мной что-то случилось…"