Василий Оглоблин – Кукушкины слезы. Рассказы (страница 3)

Но доктор Сулико скоро вновь напомнил о себе. За это время я сдружился с вологодским плотником, командиром пехотного взвода лейтенантом Алексеем Шарапиным. Оказался он человеком добрым и сильным. Был он старше меня на двенадцать лет, но разница в годах почти не чувствовалась. Мы дружили крепкой, преданной дружбой, какой только могут дружить два русских человека в неволе, на грани смерти. Все было пополам: и крошка хлеба, подброшенная доктором, и глоток баланды, и думы, и сомнения, и надежды, и сигарета, выпрошенная у «земляка». Однажды, к неописуемой радости вологодца, Сулико принес нам целую пачку болгарских сигарет.

В тот день мы лежали на нарах, бок к боку, и перешептывались. День был сырой и холодный. Не было ни солнца, ни неба. Цепляясь за крыши бараков малого лагеря, тяжело и неуклюже ползли рыжевато-грязные тучи, словно клочья мокрой свалявшейся ваты, а из клочьев бесконечно и монотонно сыпал и сыпал мелкий колючий дождь. Время от времени налетал тяжелый, разбухший от сырости ветер, бился о стены барака, обессиленно падал в лужи. Лужи лихорадило и трясло.

– Ломает меня, брат, к дурной погоде, все косточки выкручивает. – Шарапин заголил куртку и показал. – Вот они, отметины.

Я ахнул. Живого места на теле не было, сплошные шрамы, глубокие и синие.

– Мертвым ведь был совсем, и надо же было выжить на муки и надругательство.

– Где это тебя так?

– Чудной человек. Где? На войне. В сорок первом, еще под Минском, минами накрыло, полгода госпиталя, выцарапался. В сорок втором осколок поцеловал, снарядный. От бомб тоже тут отметины есть, от штыка, от разрывной пули. Хватает. Последний раз, весной сорок четвертого, умирал совсем в поле, один, среди трупов, надо же было…

– Надо. Такие еще поборются…

Мы вздрогнули от неожиданности. В проходе между нар стоял доктор Сулико. Когда он подошел своей бесшумной походкой, мы не заметили. Огляделся по сторонам, взял мою руку, нащупал пульс.

– Я понимаю, что рискую, но иного выхода у меня нет. Могу я довериться вам?

– Как самому себе, доктор, – ответил Шарапин и приподнялся на нарах. – Говорите свою тайну смело, не выдадим.

– Тогда слушайте. Сегодня после обеда в блок поступит новый больной. Русский разведчик, так он будет представляться. Его нужно сегодня же уничтожить. Это – провокатор и сыщик гестапо. Обязательно сегодня. В вашем тифозном блоке в тайниках хранится часть оружия подпольной организации. Об этом у вас знают только два человека. Он подослан узнать, где именно оно хранится. Если он останется жив и выполнит свое задание, погибнет подполье, погибнем все мы. Поняли?

– Да, – ответили мы в один голос.

– Пусть он украдет пайку хлеба у товарища. Осудите его и уничтожьте. Все.

Опустив мою руку, он постоял у окна, прошелся спокойно из конца в конец блока, заглянул для чего-то в мертвецкую и, накинув на плечи офицерский плащ, вышел.

Мы с Шарапиным переглянулись.

– А не провокация это? – задумался Шарапин. – Да, брат, дела. Ну что ж, игра, пожалуй, стоит свеч. Ты полежи пока, а я пойду поговорю с верными ребятами. Ты не беспокойся, как за себя за них ручаюсь, умрут – не выдадут.

Вернулся успокоенный и довольный.

– Будем ждать гостя.

Раздали обеденную баланду. Поели. Облизали ложки. Полезли, кряхтя, на нары слушать дождь и ковыряться в памяти. Шарапин был угрюм и молчалив. При каждом скрипе дверей вздрагивал, поднимал голову, как-то незнакомо, пристально и испытующе смотрел на меня.

В предвечерье санитар привел нового больного. Это был человек средних лет, невысок, но коренаст, чернобровый и черноглазый, правая рука от локтя до предплечья была забинтована, серый грубый бинт набух сукровицей.

– Здорово, ребята, – сорвав с головы арестантскую мютце, поклонился он, – принимаете кандидатом в покойники?

– Примем, коль умирать охота, – ответил кто-то с нар. – У нас места всем хватит, долго люди тут не залеживаются.

– А я собрался надолго.

– Валяй.

Санитар указал новичку место на нарах и ушел в ревир. Новичок огляделся, похлопал ребром ладони по соломенному матрацу, оскалился:

– Перина-то пылью набита.

– Что, ай не привык? – спросил опять тот же невидимый голос.

– Не привык. Недавно я на курорте этом. Погорел, братцы. Разведчик, как и сапер, один раз ошибается. Сделал не тот ход – и баста.

С нар сползли к новичку несколько человек. Присели на скамью.

– Разведчик, говоришь?

– Ага. Был.

– И попался?

– Попался.

– Шпионов в лагеря не бросают, их расстреливают, либо вешают. За что, тебя-то помиловали?

– Улик у них веских против меня нет. Заподозрили и для безопасности – сюда. Тут, думают, и подохну.

– Это тоже верно. С рукой-то что?

– А, пустяки. Ранили. Когда брали – подстрелили.

– Полежи, отдохни.

– Не из лежачих я. Пойду лучше знакомиться с ребятами.

– Айда, знакомься. Вечерницы-то у нас вокруг печки.

Быстро смеркалось. Дождь не унимался. Ветер усилился. Он неистово швырял в окна струи воды, отчаянно колотил в стены, топал по крыше. Когда совсем стемнело, ходячие по обыкновению сгрудились у печки. Подсел к огоньку и новичок. Говорили о том, о сем, вспоминали кто пельмени, кто вареники, кто тещины блины: голодной куме – еда на уме. Вологодец, тоскливо поглядывая на падающие в поддувало угли, вдруг внезапно спросил:

– А ты, браток, вроде на больного-то, на тифозного, и не похож, тифозные вон в бреду мечутся, а ты ничего, справный.

Новичок посмотрел на Шарапина тусклым равнодушным взглядом, пояснил неохотно:

– Докторам лучше знать. Сам эсэсовский врач осматривал, сыпь на теле обнаружил, говорит, на тиф похоже, в тифозный. Был с ним еще Сулико какой-то, русский похоже, здорово по-нашему чешет.

Шарапин принужденно улыбнулся, вздохнул:

– Эх, таперича закурить бы, страх хочу, как перед смертью.

– Где-то, браток, должно быть. – Новенький торопливо обшаривал карманы, вытянул смятую пожелтевшую сигарету, протянул, улыбаясь, Шарапину.

– На, отведи душу. На допросе в полиции офицер угостил, а я некурящий, сунул машинально в карман, уцелела.

– Елки-палки, вот удружил так удружил, – прикуривая от уголька, по-детски радовался вологодец. – Паршивая, немецкая, а все ж сигарета.

Не успел вологодец и затянуться толком, как к сигарете потянулись десятки рук, и пошла она по фронтовому обычаю по кругу. Новенький ухмылялся:

– Как Иисус Христос, всех одной сигаретой ублаготворил.

– Спасибо, погорчили в горле. У нас на Вологде говорят: «Ты мне раз удружи, а я тебе – тысячу». Фельдшер я, давай перебинтую руку, вишь сукровица просачивается.

Новичок встревожился. Бледно-зеленые лица сидящих вокруг насторожились.

– Да нет, не стоит, спасибо, да и темновато к тому же тут.

– А мы дверку у печки откроем, светло станет. Давай мигом перебинтую. Мне это – раз плюнуть, набил на фронте руку. Отблагодарить хочу за сигарету.

– Не надо, не надо, лучше завтра днем, при свете. – Лицо новичка побледнело, глаза умоляюще забегали по лицам сидящих.

– Нет, давай! – в голосе Шарапина прозвучала угроза.

Новичок побагровел, схватился здоровой рукой за больную, попытался встать.

– Сиди!

– Не дам!

– Нет, врешь! Дашь! Держите его, ребята, да рот подзажмите, не заорал бы.

Несколько человек повалили сильного, отчаянно брыкающегося человека, ладонями зажали рот. Шарапин быстро разбинтовал руку. Показал всем.

– Вот она, рана. Ни единой царапинки. Провокатор он, товарищи, сыщик. Обнюхивать нас подброшен.

– Вы не посмеете… да я… я…