Василий Немирович-Данченко – Близнецы святого Николая. Повести и рассказы об Италии (страница 39)

Карло Брешиани опустил окно. На него пахнуло молодою свежестью. Белые домики под куполами, белые виллы, вечная зелень неумирающих садов, пестрые колокольни… Сном отошла северная марь. Вон двуглавый великан Везувий. О недавней буре напоминает только его дым. Стелется вниз из жерла по темно— синему, точно бархатному скату горы. И вдруг чудный, единственный в мире мираж Неаполя – сиявшего, лучившегося и ласкавшего взгляд невыразимою прелестью бесчисленных тонов, красок, оттенков, профилей, силуэтов и чистая, святая синева его покойного залива… Карло Брешиани давно здесь не был. Он играл в Неаполе лет двадцать назад и после сюда не заглядывал.

Его соперник Моини хорошо выбрал именно этот город. Тут забыли великого трагика, и сравнение с ним не очень подрывало молодого смельчака. Брешиани кинул дорожную сумку в первый попавшийся экипаж и приказал везти себя в «Vesuvio». В этом отеле его тоже не знали… Какая – то фантасмагория полных кипучей жизни улиц, ничего общего не имеющая с действительностью, и вдруг громада «Сан – Карло». Брешиани даже вздрогнул. Лошади неслись быстро, но он успел на чудовищных афишах прочесть чуть ли не аршинными буквами выведенное «Celebre Moini», и название пьесы: «La Famiglia Lercari – tragedia». Сердца у старика забилось. Когда – то он сам играл в ней, и автор, Паоло Джиакометти, был еще жив. Приехал на этот спектакль и плакал в ложе. Какой триумф, какие воспоминания! Неужели в той же самой пьесе другой уже является кумиром толпы, ее властителем, а ему, Брешиани, суждено, как одному из обыкновеннейших смертных, просидеть где – нибудь не замеченному, забытому, одинокому.

– Каждый день даются представления в Сан – Карло? – спросил он у извозчика.

– Не знаю… Это театр для господ… Вот о Сан – Карлино, о нашем народном театре я могу вам сказать.

Почему – то Брешиани стало веселее.

– Так что ты ничего не слышал о Моини?

– О Моини? Единственном, знаменитом! Разве я не живой? Как же не слышать! Весь Неаполь с ума сходит по нем. У нас в Сан – Карлино даже явился Моинини – великолепно копирует его… Я вчера видел.

– Пошел скорее!

И Брешиани откинулся, недовольный.

В отеле первым делом справился, и оказалось, что «Семейство Леркари» идет вечером. На днях Моини играл старого дожа, а сегодня исполняет роль его сына, Стефано Леркари. Весь Неаполь будет, заинтересованный новым капризом великого артиста.

– Уж и великого!

– О, вы его не видели! Такого не бывало в Италии. – Лакей даже принял гордый вид, объявляя, что Моини именно появился в Неаполе, а так как Неаполь первый город в Италии, то и Моини первый трагик…

– Ну, а старики Росси, Сальвини, Брешиани?

Тот презрительно свистнул, сверху вниз посмотрел на спрашивавшего и, очевидно, угадав, что с невеждою нечего слов тратить, объявил:

– Завтрак у нас в таком – то часу, обед в таком то, – и исчез.

Карло Брешиани позвал комиссионера.

– Возьми мне закрытую ложу. Лучше не внизу, а в бельэтаже.

Старика морило усталью. Он лег в постель и заснул, как мертвый. Только к пяти часам сон его сделался беспокойным. Он видел Этторе, который стоял у его постели и уверял:

– «Ведь ты, отец, давно умер. Это недоразумение, что ты жив. Я должен тебя похоронить».

Отец бился, хотел привстать и не мог.

– «Видишь, ты даже шевельнуться не можешь. Лучше сложи руки на груди, вот так, крестом… Закрой глаза – ведь ты всё равно ничего ими уже не отличаешь. Я пошлю за капелланом, – мы тебе устроим такую церемонию, какой давно не бывало в Италии. Твой приятель, старик Верди, написал "Miserere" [80] на этот случай… Или "De Profundis" [81], что ли. Великолепно! Ничего подобного не слышали у нас. Все будут плакать. Имбриани и Феличе Кавалотти[82] произнесут над тобою чудесные речи. Тысячи депутаций привезут венки… Так похороним, что тебе позавидовал бы даже отец отечества Витторио – Эмануэлэ. В этом отношении ты можешь на меня положиться».

«Пощади… Я еще жив», – старался крикнуть и не мог Карло Брешиани.

– «Вам, старикам, пора со сцены… Место – молодым и сильным… Ну разве ты мог бы выступить после Моини? Подумай сам».

– «Но… но я еще его не видел».

Этторе странно засмеялся и вдруг так перекосил лицо и облысел сразу, что каким – то чудом вдруг обратился в комиссионера…

– А где Этторе? – принудил себя подняться Брешиани.

– Какой Этторе?

– А впрочем, нет… Это сон… Фу, какая гадость. Что вам?

– Едва достал ложу. Начало в восемь часов.

– Кого Моини играет?

– Стефано Леркари.

Принесли от швейцара карту, чтобы записать фамилию.

Карло Брешиани подумал – подумал. Отметь он себя как следует, сейчас, же весь Неаполь узнает. А он не хотел этого. Приехал – де на торжество соперника. Сам Моини сумеет, пожалуй, и этим воспользоваться к вящей своей славе. Нет, не надо, и старик спокойно отметил фамилию матери – Лаборанти, приписав к ней только свое имя. Ему захотелось есть. Но он боялся спуститься. Там его могли приезжие увидеть. Миланцы останавливаются в «Vesuvio»! Пожалуй, и по портретам узнали бы. Он приказал подать на верх.

XXXVII

Южный город в вечерние часы весь кипел жизнью, безудержной, шумной, веселой. Орали погонщики ослов на Киайе, орали извозчики на лошадей, орали гуляющие, орали на них дышавшие прохладой и свежестью с балконов. Безмолвны были только белые и серые памятники в огнистых венцах фонарей да вся в таинственный и задумчивый сумрак погружалась Villa Nazionale с пальмами, черными аллеями и мраморными статуями. Засыпало море под синим, даже во мраке, небом и тяжело огнем и дымом дышал вдали зловещий Везувий.

Брешиани рано пошел в театр. Ему хотелось быть одному из первых, чтобы опять – таки кто – нибудь ненароком не угадал его. Он знал: в закрытых ложах можно отлично спрятаться. Там – то его никто не увидит. Подымаясь по лестнице вверх к бель – этажу, он встретил только равнодушные лица капельдинеров. Ему открыли маленькую дверцу. Он вошел и сел в углу… Под ним еще полуосвещенная бездна партера. Там почти никого. Чуть – чуть из сумрака выделялись позолота и краски фресок. Вон сцена с громадною занавесью. За нею болтовня собравшихся актеров. Тех, которые заняты во втором акте. Может быть Моини между ними? Не этот ли? Криклив уж очень. Властью отдает от него. Нет, это слишком по – козлиному звучит. С таким голосом далеко не уедешь.

В самом деле, какое это странное, совсем новое для него ощущение. Быть зрителем там, где он привык быть действующим лицом. Он вспомнил, как ему редко вообще приходилось смотреть других, да и смотреть не отсюда, а лишь из – за кулис или из аванлож, выходивших на сцену. Теперь же – когда он один из публики – совсем иное впечатление, жутко даже. Почему? Он сам не мог бы определить… Именно, жутко… чувство неловкости охватывает, не привычки… Теряться в массе, когда он привык являться перед нею на подмостках, быть предметом ее внимания, восторга… Совсем, совсем новое впечатление. Особое. Нельзя сказать даже, чтобы оно было очень неприятно, хотя в нем есть чувство большой неловкости. Зала, мало – помалу, наполнялась. Столько приходило ранее, что даже в этом высказывалось внимание к артисту. Очевидно, сюда собирались издали, так что, когда партер и ложи вспыхнули разом полным светом и Брешиани, осторожно отодвинув занавеску, взглянул вниз – партер, был уже полон.

Люди сидели тихо, даже и не по – итальянски выходило. Брешиани удивился. Это случалось и на его спектаклях, но не часто. Разве тогда, когда зрители настроены особенно серьезно, даже, если хотите – благоговейно. Оркестра нет. Здесь это оказывалось нововведением. Карло опять удивился смелости молодого артиста. Старик, несмотря на крупное имя и громкую славу, не рискнул бы на это. Кресла были придвинуты поближе к сцене. Сбор, значит, гораздо более обыкновенного. И запоздавших нет. Тоже не по – итальянски, где публика сходится ко второму акту. Ложи напротив и по его стороне, насколько он мог видеть сверху до низу, тоже были заняты. «Таких сборов у нас не давала и Патти[83]!» – шевельнулось в памяти старого артиста.

По залу носился легкий шепот. Несколько порывистый, лихорадочный, обнаруживавший ожидание. Брешиани выдвинулся в боковую ложу и изумился опять. Он рассмотрел в ней принца Неаполитанского. Значит, правда, что он постоянно посещает представления с участием Моини. Этак, пожалуй, не басня и то, что королева нарочно приезжала в Неаполь для него. Кто – то вверху крикнул – партер как один человек зашикал. В другое время или рассмеялся бы, или ответил тем же самым. Теперь, должно быть, не хотел поощрять улицу. Самый вид залы был особенно щеголеват. Почти все мужчины во фраках или смокингах… Старика Брешиани не особенно баловали этим. Или, может быть, Неаполь переродился? Нет, ему рассказывал Росси, приезжавший сюда, что характер даже Сан – Карло более плебейский, особенно подальше от первых рядов. И еще нововведение: обыкновенно в итальянских театрах кто не хочет тратиться очень, платит только за вход и стоит за креслами – в пустом, нарочно оставленном пространстве. Тут не то. Оно всё занято стульями. Тишина много выигрывает от этого.

«Моини, в самом деле, смел»…

Капельдинер отворил двери и подал ему афишу.

Тотчас же на сцене послышались три традиционные удара режиссерской дубинки. Занавес дрогнул, сморщился. Толстая баба, изображенная на нем, вдруг оказалась без ног, потом у нее живот сросся очень странно с шеей, куда – то пропали руки, и за нею оказалась большая зала, где происходили избрания генуэзских дожей. Брешиани всмотрелся – должно быть, декорации вновь написаны. До мельчайшей подробности строго соответствуют исторической правде. И орнаменты, какие он видел у Дориа, и у Бальби, и трон, очевидно, сделанный с настоящего. Это не то, что приходится зачастую ставить Брешиани. Еще недавно он в «Агамемноне» должен был удовольствоваться рыцарской залой средневекового замка, а в «Спартаке» – в глубине сцены оказывался сельский дом и швейцарское шале. Во всяком случае, здесь общее настроение выигрывает. Никакая мелочь не оскорбляет наглым противоречием месту и времени. Тут настоящий шестнадцатый век до ничтожнейшей черточки.