Василий Молодяков – Валерий Брюсов. Будь мрамором (страница 51)

«Брюсов ясно сознавал, что он неспособен к постоянной совместной жизни с Петровской — и не только потому, что таковая внесла бы нежелательные и даже разрушительные коррективы в определившиеся ритмы его литературной деятельности (которая для него в иерархии ценностей всегда оставалась на первом плане) и создала бы дискомфорт в налаженных обыденных житейских условиях»^{39}. «Чтобы стать безумным, нужны душевные силы, а у меня их нет, — писал он 2 июня 1906 года, в разгар очередного „самого“ мучительного кризиса. — Чтобы стать безумным, нужна энергия и воля, а их у меня сейчас нет. Чтобы стать безумным, нужно, наконец, безумие, а во мне его теперь нет вовсе». «Для Тебя „любовь“ и „безумие“ одно и то же, а для меня не одно и то же. Любовь есть в моей душе, безумия — нет», — объяснял он три дня спустя, стучась в закрытую дверь. Нина Ивановна экстатически твердила о желании умереть, «чтобы смерть Ренаты списал ты с меня, чтобы быть моделью для последней прекрасной главы» (23 марта 1908 года), и не понимала, почему Брюсов — если любит ее — не разводится с женой, которую она ненавидела и проклинала: «У тебя есть она, которой ты, не задумываясь, приносишь в жертву меня с моей жизнью. […] Все для нее, — для меня остатки, клочки. Нет, — спасибо!» (26 июня 1908 года), — самое мягкое из сказанного. Иоанна Матвеевна платила ей антипатией, прежде всего за приобщение мужа к морфию, от пристрастия к которому он так и не избавился. Но все это было позже…

«Венок» — на обложке название было напечатано по-гречески и по-русски, но в литературе его часто записывают латинскими буквами «Stephanos» — печатался в декабре 1905 года, в дни вооруженного восстания в Москве, и не сразу дошел до читателя. Автор охотно дарил его «далеким и близким»: Михаилу Врубелю «в знак восторженного преклонения пред его гением» и Петру Боборыкину как «скромную дань вассала», «старому другу» Курсинскому и психиатру Николаю Баженову, который бранил декадентов, не утруждая себя чтением их произведений^{40}. Это был первый сборник Брюсова, единодушно принятый серьезными критиками, — поэтому его стали считать вершиной творчества Валерия Яковлевича.

Блок, получивший книгу с инскриптом «Одному из немногих избранных наших дней», написал две рецензии: для первого номера декадентского журнала «Золотое руно» и для газеты. В первой — заявив, что новая книга не превзошла «Urbi et orbi», но «по-новому заострила и оттенила давно прекрасное, страшное и знакомое», — попытался импрессионистически описать характерно «брюсовское», определив его формулой «Любовь и Смерть». Во второй — учитывая характер аудитории — назвал поэзию Брюсова «примером быстрого и здорового перерождения литературных тканей», а его самого — поэтом «пушкинской плеяды»^{41}. «Я в восхищении от Вашего нового тома „Stephanos“ и особенно приятны мне „Медея“, „Орфей и Эвридика“, хотя очень люблю и Ваши „modernes“» — писал 30 января 1906 года Бакст, пояснив: «В этом году я начал несколько вещей в роде для меня близком, но почему-то до сих пор неудававшемся — неоантичном, если можно так назвать». Брюсов спохватился и послал ему книгу с инскриптом. 14 февраля художник благодарил за подарок: «Очень тронут Вашей подписью. Как часто сразу не оцениваешь вещи — например, я нахожу „К Деметре“ одним из лучших в „Stephanos“; изумительны „Гребцы [триремы]“ — совсем античный сон наяву, даже жутко! […] Увы, я свои античные сны откладываю до будущего года — туго подвигается»^{42}.

В неожиданных похвалах автору изруганного им «Urbi et orbi» рассыпался Ляцкий: «Пусть же он будет сам собою и таким войдет в немногочисленную семью истинных поэтов, чутко отдающихся обаянию дивного и вещего русского слова, — войдет простой, искренний, вдохновенно размеренный, умно-мечтательный, сдержанно свободный», — но с оговоркой, которую подхватят советские литературоведы: «Отошел, как нам кажется, г. Брюсов от прежних декадентов»^{43}. В «Весах» рецензии не было — видимо, чтобы избежать упрека в саморекламе, хотя Аделаида Герцык оценила на их страницах переводы Брюсова из Верхарна как «редкое чудо перевоплощения» (1906. № 8).

Готовя осенью 1906 года первую книгу прозы «Земная ось», Брюсов решил посвятить ее «Андрею Белому память вражды и любви», испросив его разрешение. Тот с радостью согласился: «Мне это чрезвычайно лестно и интимно дорого»^{44}, — понимая, что стоит за этими словами. Речь шла не только об их отношениях в прошлом, но и об их будущем отражении в романе, над которым работал Валерий Яковлевич. «Огненный ангел» — самое известное из крупных произведений Брюсова. Вместе с «Мелким бесом» Сологуба и «Петербургом» Белого он принадлежит к вершинам русской символистской прозы. Внешне это исторический роман о Германии 1530-х годов, написанный с большим знанием дела, что было оценено немецкими критиками после его выхода в 1910 году в переводе Рейнгольда фон Вальтера. Одновременно это психологически точная, хотя и художественно переосмысленная история отношений Брюсова, Петровской и Белого, на что в тексте есть ряд прямых намеков вроде упоминания Бальдера и Локи или сцены, где граф Генрих дарит Рупрехту молитвенник Ренаты с надписью «память вражды и любви» (в жизни было наоборот). Наконец, «Огненный ангел» был первым в России оккультным, эзотерическим романом, относившимся к высокой, а не к массовой литературе, вроде «Жар-Цвета» Амфитеатрова или книг Веры Крыжановской-Рочестер.

Все три уровня романа равноценны: их гармоническое единство делает его выдающимся произведением. В отличие от авторов исторических романов, ориентированных на юношескую аудиторию, Брюсов не считал главной целью просвещать читателя относительно жизни описываемой эпохи, но щедро (по мнению некоторых критиков, слишком щедро) делился эрудицией и, во всяком случае, стремился избежать анахронизмов и фактических ошибок, находя их даже у такого эрудита, как Мережковский. С другой стороны, он не использовал образы и события прошлого для иллюстрации собственных философских концепций, как делал тот же Мережковский. Общим местом стало сравнение «Огненного ангела» с «Саламбо» Флобера — если не по воплощению, то по замыслу. Не обошлось и без влияния романтиков, среди которых критика называла Гофмана и Мэтьюрина.

В процессе написания и публикации романа в «Весах» (1907–1908) началось «культивирование в жизни запечатленных в романе отношений, воздействие художественной реальности на судьбы и духовный облик людей, ставших прототипами вымышленных героев»^{45}. Для автора работа над книгой превратилась в акт аутоэкзорцизма: с ее помощью он пережил вражду с Белым и мучительную страсть к Петровской. Белый позже писал, что Брюсов «почтил» его изображением в романе, а Эллис в стихотворном послании к Белому использовал образы ангела Мадиэля и графа Генриха — небесного и земного воплощений списанного с него героя. Петровская отождествила себя с Ренатой, что видно из ее писем к Брюсову; для него же эта глава закончилась навсегда. Литературно — с завершением работы над романом. Биографически — с окончательным отъездом Нины Ивановны за границу из Москвы (Брюсов провожал ее) 9 ноября 1911 года^{46}. Но в «Роковом ряде» она заняла особое место:

Ты — слаще смерти, ты — желанней яда, Околдовала мой свободный дух! И взор померк, и воли огнь потух Под чарой сатанинского обряда. В коленях — дрожь; язык — горяч и сух; В раздумьях — ужас веры и разлада; Мы — на постели, как в провалах Ада, И меч, как благо, призываем вслух! Ты — ангел или дьяволица, Дина? Сквозь пытки все ты провела меня, Стыдом, блаженством, ревностью казня. Ты помнишься проклятой, но единой! Другие все проходят за тобой, Как будто призраков туманный строй.

Отвечая в феврале 1925 года на упрек Ходасевича в том, что «объективная оценка В. Брюсова как поэта и человека» в ее воспоминаниях «чудовищно повышена», Петровская писала ему: «Валерия никто, наверно, не помянет добрым словом. Тем хуже… А может быть, тем лучше, что его никто, кроме меня, не понял. […] Я просто поняла, что иным быть он не мог. Никто не может быть иным, а до конца пребывает тем, кто он есть. […] Через годы, после его смерти я полюбила то счастье, что звала трагедией и горем по недомыслию моему. Поняв все это, ничего не ставлю ему в счет. Если это все-таки называется „простить“, — то да, — я простила, и образ его для меня сейчас лучезарен»^{47}.

«Огненный ангел» понравился и тем, кто был далек от Брюсова. По прочтении первых глав в «Весах» Метнер в апреле 1907 года «в страшном восторге» делился с Белым: «Я начинаю понимать его и понимать свое прежнее непонимание его. […] Интеллигибельный (или просто гибельный) характер Брюсова остается мне антипатичным, но как художника я уважаю его больше, нежели всех современных русских художников всех специальностей»^{48}. Николай Рёрих 5 июня 1908 года признался автору, что «Огненный ангел» «прямо потряс меня своею глубиною истинной проникновенности»^{49}. Дочитав роман, Ремизов 4 декабря 1908 года написал Валерию Яковлевичу: «„Огненный ангел“ будет встряской для русских писателей, и я уверен, скоро по кусочкам его растащут для повестей и рассказов»^{50}. Сыграл он свою роль и в литературной борьбе, которую можно назвать «расколом в символистах».