Василий Молодяков – Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 (страница 22)
В мае 1932 года Брюнинга на посту канцлера сменил франкофил и русофоб Франц фон Папен, которому, по всей видимости, принадлежит сомнительная честь прекращения двустороннего военного сотрудничества и слива информации о нем французам. Впрочем, 27 июня новый военный министр Шлейхер — тот самый, который в звании майора в начале 1920-х годов вел переговоры с Радеком, Коппом, Крестинским и Красиным, — категорически заявил советскому полпреду Льву Хинчуку, что «беспокоиться нечего»: «Правительство в целом нисколько не думает менять своего отношения к СССР. Он (Шлейхер. —
«Дать полную веру» заверениям Шлейхера было трудно, поскольку против советских представителей в Германии, особенно на территории Восточной Пруссии, участились случаи разного рода «мелких пакостей». Неистовствовала и нацистская пресса. Однако в середине августа Сталин выразил недовольство статьей о росте вооружений Германии в ленинградской «Красной газете» и решительно велел наказать виновных. Последние краскомы поехали на стажировку в декабре 1932 года, когда на смену Папену канцлером стал Шлейхер, но его кабинет продержался всего два месяца и был сменен правительством «национального единства» во главе с канцлером Гитлером и вице-канцлером Папеном. Первого мало кто принимал всерьез, второго принимали всерьез слишком многие — ошиблись и те, и другие. Нацистская революция с самого начала приняла антикоммунистическую и антисоветскую окраску, что осложнило отношения на государственном уровне. Справедливости ради добавим, что «постарались» и некоторые советские дипломаты, особенно нарком Литвинов.
В мае 1933 года в СССР побывала делегация во главе с начальником вооружений рейхсвера генералом Альфредом фон Воллард-Бокельбергом — по воспоминаниям Хильгера, «в прежнем духе согласия и доброй воли». Показали им много — по личному указанию Сталина и Ворошилова. Но это был, так сказать, последний аккорд — военные ничего не решали. В июле 1933 года из Германии вернулись красные командиры, на смену которым уже никто не поехал. До конца года были ликвидированы все совместные предприятия Красной армии и рейхсвера на советской территории.
В конце октября 1933 года Тухачевский на дипломатическом приеме сказал советнику германского посольства в Москве Фридриху фон Твардовски: «Нас разлучает ваша политика, а не наши чувства, чувства дружбы Красной армии к рейхсверу. Если начнется война между Германией и СССР, это будет страшнейшим несчастьем для обоих народов». Трудно сказать, насколько был искренен Михаил Николаевич, который после этого вовсю начал разоблачать «агрессивные планы Гитлера», но прав он оказался безусловно.
Еще 10 лет спустя фельдмаршал Вернер фон Бломберг, давно находившийся не у дел, вспоминал свою поездку пятнадцатилетней давности: «На меня Россия произвела очень серьезное впечатление. Я сказал себе, что мы должны либо стать ей другом, поскольку у нас общие интересы в укреплении позиций против западного мира, или же нам нужно планомерно готовить борьбу против наших восточных соседей, которая должна будет вестись при благоприятных обстоятельствах, то есть с собранной в кулак силой». Как известно, случилось второе, принеся обеим странам неисчислимые жертвы и страдания.
Глава шестая. ГЕРР ПРОФЕССОР И ТОВАРИЩ ИНЖЕНЕР
К началу ХХ века германская наука и система образования пользовались колоссальным уважением во всем мире, возможно, даже большим, чем сама Германская империя. Педантичный «герр профессор» мог восприниматься как комический персонаж, но никто не отрицал колоссального вклада немцев практически во все области человеческого знания. Первая мировая война и особенно поражение в ней тяжело сказались на международном престиже Германии, задев и науку, но не смогли ни поколебать ее мировой авторитет, ни разрушить ее потенциал. Ученые бедствовали, но продолжали работать. Полуголодные профессора учили вернувшихся с фронта полуголодных студентов — и те, и другие проявляли удвоенное рвение, понимая, что будущее страны зависит непосредственно от них.
Русская наука к началу ХХ века не пользовалась таким авторитетом, как германская, за которой стояли многовековые традиции и прекрасно отлаженная система исследовательской и преподавательской работы. Высокомерная Европа знала и признавала лишь немногих русских ученых, и то преимущественно тех, кто перебрался туда на постоянное жительство, вроде физиолога Ильи Мечникова, ставшего почетным доктором Кембриджского университета в 1891 году и лауреатом Нобелевской премии в 1908 году. Кстати, научная известность Мечникова началась с того, что в 18 лет он опубликовал одну из первых работ в Германии, а годом позже, в 1864 году, выступил с двумя докладами на общегерманском съезде биологов и врачей в Гессене, поразив коллег своим возрастом. Другой пример — историк средневековой Европы Павел Виноградов, деятельность которого протекала в основном в Англии, где он был возведен в рыцарское достоинство и стал именоваться «сэр Пол Виноградофф». Английский язык окончательно стал «латынью современной науки» только к середине ХХ века. Ранее эту роль играли немецкий и французский языки.
В тогдашней Европе русскую науку считали молодой, а русских ученых — учениками старательными и способными, но учениками. В самой России интеллигенция западнического толка, доминировавшая в общественной мысли, утверждала, что наша страна отстала от Европы во всех отношениях — в общественном строе, в политической жизни, в науке и культуре — и что копирование европейских образцов является единственным путем к успеху и процветанию. Позже, в сталинские времена, это привело к уродливому перекосу в виде «борьбы с низкопоклонством перед Западом». Известная книга «Рассказы о русском первенстве» утверждала, в том числе на основании фальсификаций, что все выдающиеся открытия на планете сделаны нашими соотечественниками и либо украдены у нас иностранцами, либо похоронены «проклятым царским режимом». В быту это выражалось иронической присказкой «Россия — родина слонов».
Русская наука не нуждалась в подобном искусственном возвеличивании, потому что сделанного ей на самом деле было достаточно для гордости. Однако в те времена любое научное открытие считалось состоявшимся, только если оно было опубликовано и признано в Европе, в профильных журналах или «ученых записках» на немецком или французском языках. До 1917 года выдающийся русский физиолог, будущий академик Иван Иванович Шмальгаузен не напечатал по-русски ни одной работы, кроме представленных к защите диссертаций, за что много позже был обвинен в пресловутом низкопоклонстве. Но именно такие ученые, как он, принесли русской науке мировое признание и славу.
Большевистская Россия искала признания в послевоенной Европе разными путями. Наиболее дальновидные деятели новой власти понимали, что одними «революционными войнами» должный авторитет не заработать, особенно если они заканчиваются неудачно, как польская кампания Красной армии в 1920 году. Россия, провозгласившая себя освобожденной, должна была показать, что не тонет во «мраке дикости», что это не «царство Антихриста», как утверждали эмигранты, а «долгие муки родов» (выражение Ленина), в которых появляется на свет не только новый строй, но и новая культура.
Все эти годы научная работа в России не прекращалась, несмотря на исключительную тяжесть положения. Зимой 1917/18 года Валерий Брюсов, еще находившийся в оппозиции к большевикам, писал в статье «Наше будущее»: «Уже Ломоносов два столетия назад показал, что русский научный гений способен прокладывать новые пути знанию. С тех пор мы давно перестали быть только учениками Европы. Во всех сферах знания русские ученые совершили свои завоевания. Но Европа запомнила лишь небольшое число имен. Ученым и философам будущей России предстоит с новой настойчивостью заявить права русской науки. Мы должны объяснить всему миру сделанное нами в этой области и подтвердить свои слова новыми работами. Если русская наука и русская мысль обратят на себя внимание всего человечества, разве это не будет лучшим доказательством, что мы, русские, — один из великих народов».
Вскоре большевики провозгласят, что «беспартийной науки не бывает», и сам Ленин утвердит смертный приговор талантливому молодому химику Владимиру Таганцеву (по одному делу с ним был расстрелян замечательный поэт Николай Гумилев) со словами: «Химия и контрреволюция не исключают друг друга». Но для первого выхода в Европу в качестве цивилизованной страны наука представлялась идеальным вариантом. Кроме того, к 1919–1920 годам немалая часть русских ученых если не перешла на сторону большевиков, то, по крайней мере, смирилась с их существованием и продолжала работать в новых условиях. А среди них было немало тех, кто действительно составлял гордость русской науки.