Василий Молодяков – Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 (страница 21)
Уважение было обоюдным. Вернувшись из Германии, командир 5-го стрелкового корпуса Александр Тодорский докладывал 5 октября 1928 года: большинство офицеров рейхсвера верит, что «если бы Россия была в союзе с нами, сейчас мир принадлежал бы нам». «Отсюда встречает сочувствие, — писал он начальству, — связь с Россией (в довоенном о ней представлении) как исправление допущенной перед 1914 годом ошибки. Отсюда в общем и целом хорошее отношение к представителям Красной армии и со стороны населения, и со стороны рейхсвера».
В августе-сентябре 1929 года в СССР полтора месяца пробыл новый начальник войскового управления генерал Курт фон Хаммерштейн-Экворд, которого радушно принимал народный комиссар по военным и морским делам Климент Ворошилов. В одном из разговоров с гостем нарком сделал примечательное заявление: «Нам незачем впутывать III Интернационал (Коминтерн. —
Одной из целей поездки была проверка совместного «хозяйства» в Липецке и под Казанью. Авиашколой генерал остался недоволен, призвав модернизировать ее материальную часть. Ворошилов в ответ попросил прислать в Советский Союз новые технические разработки и пригласить советских летчиков в Германию на испытания новой техники, что и было сделано. Нашу страну интересовала прежде всего технология создания новых моделей самолетов, разработка которых шла в обстановке строгой секретности. Немцам было нужно место для спокойного обучения кадров. Недаром из числа курсантов липецкой авиашколы вышли будущий маршал люфтваффе Гуго Шперрле, генералы Курт Штудент, Ханс Ешоннек, Отто Деслох, а также адъютант Гитлера полковник Николаус фон Бéлов (в России ему и фамилию менять было не надо, только ударение).
Танковая школа «Кама» произвела на визитеров из Германии более благоприятное впечатление. Бломберг остался доволен темпами ее подготовки к окончательному вводу в строй. Хаммерштейн выразил пожелание увеличить количество курсантов, с готовностью согласился на обмен военно-технической информацией и привлечение к работе русских инженеров, однако высказался против организации в Казани отдельного конструкторского бюро.
Руководство Красной армии очень ценило школу «Кама», но хотело большего. Девятого ноября 1931 года Ворошилов говорил генералу Вильгельму Адаму, преемнику Хаммерштейна во главе войскового управления рейхсвера: «Я не могу поверить, что у вас нет большего, чем в Казани. Три года в Казани возятся, и никакой новой материальной части. Все те же танки, что привезли сначала. Я говорю — шлите конструкторов — и вы, и мы будем иметь танки… Мы можем многое улучшить в Казани, если ваши средства пойдут на технику и сама техника будет более реальной. Еще когда был здесь Хаммерштейн, я выдвигал перед ним необходимость прислать больше типов и конструкций. У нас есть уже промышленная база, но у нас пока мало людей-конструкторов. У вас же люди есть. Мы так и полагали, что ваша сторона будет давать макеты, чертежи, проекты, идеи, конструкции, словом, что мы получим лаборатории и для вас, и для нас». Интересно, что на вопрос Ворошилова о роли танков в будущей войне Адам решительно ответил, что они «будут играть вспомогательную роль», поскольку «танки очень дорогое оружие, и только богатое государство может позволить себе иметь их». Нарком не согласился, но собеседник настаивал: «Большие битвы никогда не будут решены танками, а людьми».
Отдавая себе отчет в том, что советские инженеры отстают от германских, Москва хотела как можно скорее ликвидировать это отставание. Легендарная «тридцатьчетверка» (Т-34), которую немецкие фельдмаршалы оценили как шедевр военной техники и лучший танк Второй мировой войны, была полностью отечественным изобретением, но и она вряд ли была бы возможна без продуктивного сотрудничества Красной армии и рейхсвера, когда их офицеры и генералы еще не думали о том, что будут воевать друг с другом. Или, по крайней мере, старались об этом не думать, когда приезжали друг к другу на учебу или на маневры.
Советский Союз посылал в Германию учиться даже командующих военными округами: Иону Якира (Украинский ВО), которого перед возвращением на родину принял германский президент фельдмаршал Пауль фон Гинденбург, Евгения Белова (Северо-Кавказский ВО), Михаила Левандовского (Сибирский ВО) и легендарного «революционного матроса» Павла Дыбенко (Среднеазиатский ВО). С рабочим визитом в Германию в 1930 году ездил заместитель председателя Реввоенсовета и начальник вооружений РККА Уборевич, у которого сложились дружеские отношения с Бломбергом; годом позже туда отправился его преемник Тухачевский. Фотографии Гинденбурга, пожимающего руки Тухачевскому и Якиру на маневрах рейхсвера в сентябре 1932 года, обошли все газеты мира, изрядно напугав вероятного противника. Пять лет спустя они стали доказательством «изменнических связей» обоих военачальников. Впрочем, высшее командование рейхсвера уже в конце 1920-х годов считало Тухачевского оппортунистом и потенциальным главой военного заговора против Сталина и Ворошилова.
Внешне незаметную, но важную роль во всем этом играл Нидермайер, которому нравилась работа в Москве. «Столько личностей, как здесь, — писал он 4 апреля 1929 года Хаусхоферу, — редко можно встретить в другой стране, у нас — наверняка нет. Это, пожалуй, одно из самых сильных моих впечатлений здесь: здоровый народ и растущие будущие вожди. Что бы ни случилось и что бы здесь ни рухнуло, этот народ не погибнет и сможет, впервые за всю свою историю, выдвинуть вождей из своих собственных рядов. Нам предстоит сперва выработать дистанцию, чтобы хоть в какой-то мере понять большевизм и все его последствия. Мы должны научиться и тому, как обезвредить наших собственных коммунистов и при этом не повредить нашим хорошим отношениям с Советской Россией». В 1931 году Нидермайер отправился домой, годом позже вышел в отставку, защитил диссертацию и стал доцентом Берлинского университета, а в 1937 году по личному распоряжению Гитлера возглавил Институт военных наук.
На смену ему в Москву приехал 55-летний генерал-майор Эрнст Кестринг, чуть было не угодивший в отставку по возрасту. Но руководство рейхсвера решило использовать его знания: Кестринг родился в имении Серебряные Пруды Тульской губернии, где его отец служил управляющим, и окончил гимназию в Москве, после чего переехал в Германию и поступил на военную службу. В 1918 году он находился в Киеве, в составе немецкой военной миссии при «правительстве» гетмана Павло Скоропадского, а 10 лет спустя приезжал в СССР на маневры, когда и был взят чекистами под наблюдение. Общительный от природы и владевший русским языком как родным, Кестринг подобно своему коллеге Хильгеру старался использовать для сбора информации только законные пути и источники, сторонясь любой нелегальщины. Ему пришлось занимать пост военного атташе в момент резкого ухудшения отношений между нашими странами, в период их наибольшего «похолодания» (его фамилия угрожающе прозвучала на процессе Радека в 1937 году) и в период недолгого «потепления» после договора о ненападении 1939 года.
Выходя за рамки нашего рассказа, добавлю, что в годы Второй мировой войны Кестринг и Нидермайер вновь встретились на действительной службе. Кестринг в звании генерала от кавалерии возглавлял созданные под его началом соединения из населения оккупированного Кавказа, а затем все добровольческие формирования вермахта. Генерал-майор Нидермайер командовал иностранными добровольцами в Югославии и Италии. Летом 1944 года он сказал Кестрингу, что русские по старой памяти ничего им не сделают, если возьмут их в плен. Кестринг философски ответил, что обоих обязательно повесят, только Нидермайера ниже, поскольку он всего лишь генерал-майор. Мрачная шутка старого генерала частично оправдалась. В октябре 1944 года Нидермайер был арестован за критику «восточной политики» Гитлера и отдан под суд, который так и не состоялся из-за окончания войны. В мае 1945 года он попал в плен к русским и снова оказался в Москве, на сей раз в заключении на Лубянке, где его подробно, хотя и вежливо допрашивали: среди прочего он категорически заявил, что Тухачевский и его «подельники» не были германскими агентами. Приговоренный к 25 годам тюремного заключения (такой срок в советском плену получило большинство немецких генералов), Нидермайер умер от туберкулеза в печально знаменитой Владимирской тюрьме осенью 1948 года. Кестринг оказался у американцев и вышел на свободу уже в 1946 году: видимо, он, как и Хильгер, рассказал им много интересного. Он умер в конце 1953 года, пережив даже Сталина.
Первый холодок в военном сотрудничестве пробежал в 1930 году, когда новый канцлер Генрих Брюнинг взял курс на постепенное сворачивание отношений с СССР, в том числе в области кредитов и военных заказов. В 1931 году эта политика стала очевидной со стороны германского правительства (но не военных!), хотя Москва принимала всяческие усилия для сохранения партнерства. Одно из свидетельств — упоминавшаяся выше ноябрьская беседа Ворошилова с генералом Адамом, отмеченная, как минимум внешне, полным единством мнений. «Рейхсвер твердо уверен в продолжении в будущем тех же дружественных отношений, которые существуют между нами до сих пор, — заявил Адам в начале разговора. — Мы стоим на той точке зрения, что оба государства должны полагаться друг на друга и совместно работать». Отвечая на вопросы о контактах Москвы с Парижем и Варшавой, Ворошилов заверил собеседника «самым категорическим образом, что в переговорах с Францией нет и не может быть ничего, направленного против Германии» и что «разговоров о границах и вообще о Германии мы вести с поляками не собираемся». Это же он через некоторое время решительно подтвердил Дирксену. «Я думаю, что и дальнейшие наши дружественные отношения будут развиваться и крепнуть», — подытожил нарком разговор с генералом Адамом.