Василий Молодяков – Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 (страница 16)

Штреземан четко придерживался западной ориентации, считая главной задачей мирное возвращение Германии в «концерт» европейских держав и признание ее равенства с Францией и Англией. К России он относился настороженно, считая восточное направление второстепенным, к большевикам и вовсе плохо. Текущие отношения с Москвой Штреземан отдал на откуп Ранцау (граф в глубине души считал министра невеждой и плебеем), но в стратегических вопросах требовал беспрекословного подчинения, а потому в 1924 году «сослал» своего заместителя Мальцана послом в Вашингтон. Радек в «Известиях» открыто выразил недовольство этим назначением.

Германия решила добиться принятия в Лигу Наций. Камнем преткновения стали статьи 10, 16 и 17 ее устава, определяющие механизм разрешения споров и конфликтов стран — членов Лиги между собой и со странами, которые в Лигу не входят (на тот момент в их числе находились не только Германия, но СССР и США). Восьмого апреля 1925 года Чичерин сказал Ранцау, который зашел к нему попрощаться перед очередным отъездом в Берлин, что принятие этих статей может вынудить Германию к участию в коллективных политических, экономических или даже военных мерах против Советской России, чего в Москве продолжали бояться. Нарком без обиняков заявил, что если Германия «может увильнуть от посылки военного контингента против нас, то она не может уклониться от участия в экономическом бойкоте и пропуске войск через ее территорию». «Надежды на то, что Германия может внутри Лиги Наций вести другую политику, — заключил Георгий Васильевич, — иллюзорны, ибо она не будет в состоянии в Совете Лиги Наций[17] выступать одна против всех великих держав».

Не одобрявший прозападную политику Штреземана, посол, возможно, слушал собеседника не без тайного злорадства. «Мы уже сообщали Ранцау, — записывал Чичерин после беседы, — материалы, показывающие, что основной смысл нынешнего маневра Англии заключается в том, чтобы оторвать Германию от нас[18]. Ранцау благодарил меня еще раз за наши сообщения и просил и в будущем давать германскому правительству материалы такого рода: они играют величайшую роль». «Если, по мнению Штреземана, — продолжал нарком дружеское внушение, — нынешние новые комбинации не означают отрыва Германии от СССР, то пусть он это покажет принятием нашего предложения о неучастии во враждебных комбинациях».

Разговор происходил в здании Наркоминдела на Кузнецком мосту, наверно, вечером или ночью, за бокалом вина, как предпочитали оба собеседника. Чичерин и Ранцау часто общались без свидетелей, если не требовалось вручать какую-то ноту или иной официальный документ, а после беседы записывали то, что считали нужным. К сожалению, даже из сохранившихся документов, особенно советских, опубликовано далеко не все. А сколько еще не попало в официальные записи того, что не относилось к текущей политике! Двум одиноким аристократам в красной Москве было о чем поговорить.

Предложение о неучастии во враждебных комбинациях или союзах, близкое по существу к пакту о нейтралитете, Москва сделала Берлину еще в 1924 году и повторяла неоднократно устами наркома Чичерина и полпреда Крестинского. Двадцать четвертого февраля 1925 года в ход пошла тяжелая артиллерия: председатель Совнаркома Алексей Рыков предложил Ранцау политическое соглашение с недвусмысленным намеком на военный союз. В варианте, датированном 21 ноября 1925 года, сущность предложений раскрывалась таким образом: «Германское и советское правительства взаимно обязуются не совершать прямых нападений или какого бы то ни было рода других недружелюбных действий друг против друга и не вступать ни в какие политические или экономические блоки, договоры, соглашения или комбинации с третьими державами против другой договаривающейся стороны». Далее шло разъяснение: «Такого рода комбинациями следует считать всякие оформленные или неоформленные экономические соглашения, имеющие целью затруднить другой договаривающейся стороне ведение ею внешней торговли, получение кредита, совершение финансовых операций и создать прочие технические трудности при выполнении экономических задач».

Штреземан не спешил принимать предложение, потому что советская сторона могла истолковать любую договоренность между капиталистическими державами как направленную против нее. Особенно нервную реакцию Кремля вызвали заключенные в октябре 1925 года Локарнские соглашения, по которым Германия признала нерушимость своих западных границ с Францией и Бельгией, определенных Версальским договором. Недовольному командующему вооруженными силами Зекту пришлось уступить перед мнением большинства правящих кругов. Однако в отношении восточной границы этого не обещал ни один веймарский канцлер или министр иностранных дел, что сильно нервировало Варшаву. Локарнские соглашения стали платой за право вступить в Лигу Наций и таким образом реабилитироваться в глазах мирового сообщества, к чему более всего стремился Штреземан. Советские лидеры хотели предотвратить формирование единого антисоветского фронта, которое они сорвали Рапалльским договором. Поэтому их предложения обычно открывались ссылкой на него.

Самым влиятельным советником Штреземана считался… британский посол в Берлине лорд д’Абернон, которого один видный немецкий политик охарактеризовал Чичерину как «опасного Мефистофеля». В Лондоне признавшее в 1924 году Советский Союз лейбористское правительство Рамсея Макдональда недолго продержалось у власти и уступило место консервативному кабинету Стенли Болдуина, который большевиков в лучшем случае терпел. В апреле 1925 года министр иностранных дел Остин Чемберлен заявил советскому полпреду, что займов Москве британское правительство не даст, частные займы гарантировать не будет и может лишь не ставить препятствий к их получению. На международной арене Штреземану приходилось лавировать между Лондоном, Парижем и Москвой, дома — между фракциями в рейхстаге. Партия католического центра ненавидела большевиков за преследование церкви. Социал-демократы, которых Коминтерн называл не иначе как социал-предатели, своего негативного отношения к Москве не изменили. Коммунисты смешали все карты тягой к экстремизму. И только германские националисты оказались надежными и последовательными сторонниками партнерства с Москвой.

Посол Ранцау иногда облегчал своему шефу Штреземану это лавирование, но нередко и усложнял его. В беседах с Чичериным он любил подчеркивать, что как должностное лицо не имеет права критиковать собственное правительство, но Георгий Васильевич правильно понимал намеки и делал вывод, что граф с министром решительно не согласен. Частые отлучки посла из Москвы тоже объяснялись отнюдь не небрежным отношением к своим обязанностям. «Вояжи Ранцау в Берлин, — свидетельствует Дирксен, — были проблемой для Штреземана, МИД и всех остальных, имевших отношение к делу. День его прибытия был известен, но день отъезда — никогда. Он настаивал на том, чтобы время отъезда до самого конца оставалось неопределенным, чтобы усилить в столице свое положение и политическое влияние, а главное — задушить в зародыше все возможные интриги, которые плелись против него. Самые сложные схемы и уловки были направлены на то, чтобы заставить графа убраться из столицы, поскольку ни у кого не хватало смелости открыто сказать ему, что официальные обязанности требуют его присутствия на посту в Москве». Очарование аристократии действовало и на веймарских выскочек.

В разговоре с Чичериным 8 апреля 1925 года Ранцау многозначительно обронил, что «может быть, совсем не вернется, если окажется, что германское правительство действительно пошло по новому пути». «Я ему сказал, — записал нарком, — что при борьбе за известную линию не следует покидать стратегических позиций и что его пребывание на посту здесь есть позиция в борьбе за определенную линию. На это он ответил, что для него имеет смысл быть на этом посту, если он имеет какое-нибудь значение и влияние. Если же он будет здесь только для проформы и его взгляды не будут иметь для Берлина никакого значения, его пребывание здесь будет только вредным. Он патетически восклицал: „Я готов играть трагическую роль, но не согласен играть комическую роль“».

Ранцау не пришлось подавать в отставку. Двенадцатого октября 1925 года в Москве он и Литвинов поставили подписи под новым торговым договором. Чичерин в это время находился в Германии, пытаясь подвигнуть немцев к политическому соглашению. Штреземан, его заместитель Шуберт, начальник правового департамента Гаус и начальник русского отдела Дирксен запаслись проектами и вариантами на все случаи жизни, но стремились обойтись без широковещательных обещаний и деклараций, которых добивалась Москва. По воспоминаниям Дирксена, Ранцау в процессе подготовки договора «спорил скорее как представитель русских, а не как один из тех, кто должен разъяснять германскую точку зрения русскому правительству», а вскоре охладел к самой идее, поскольку не ему дано было принимать окончательные решения. Тем не менее в апреле 1927 года в Баден-Бадене Штреземан доверительно сказал Чичерину, что не собирается менять посла в Москве: «…его дефекты известны, но не мешают тому, что он политически ведет желательную общую линию».