Василий Молодяков – Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 (страница 15)
В двадцатые годы НКИД разделился на «чичеринцев» и «литвиновцев», которых можно соотнести с евразийской и атлантистской ориентациями в геополитике. Чичерин гордился Рапалльским договором с Германией и дружественными отношениями с Турцией, Персией (Ираном), Афганистаном, Монголией и Китаем, считая «разворот на Восток» наиболее перспективным направлением внешней политики как для укрепления позиций СССР (в том числе путем ослабления влияния Великобритании), так и для возможного расширения мировой революции. Кроме того, он придавал большое значение отношениям с ближайшими западными соседями — Финляндией, Польшей, Литвой, Латвией, Эстонией, Румынией. Если посмотреть на карту, нетрудно заметить, что таким образом в сферу внешнеполитической активности СССР попадали ключевые территории Евразии — «сердцевинная земля» (heartland), в основном совпадающая с территорией бывшей Российской империи, и «опоясывающая земля» (rimland)[16], территория перечисленных государств.
Кто выступал за такую политику? Адольф Иоффе возглавлял советские делегации в Брест-Литовске, на мирных переговорах с ближайшими соседями, Китаем и Японией. Ближайший помощник и соратник Чичерина, Лев Карахан был полпредом в Варшаве и Пекине, а позднее курировал восточную политику в коллегии НКИД. Николай Крестинский, нарком финансов и член Политбюро в годы гражданской войны, стал полпредом в Берлине. Семен Аралов был революционером с начала века, военным (штабс-капитан и кавалер пяти боевых орденов) и разведчиком (первый начальник будущего ГРУ). Полпред в Турции, он смог установить доверительные отношения с Кемаль-пашой. Судьба оказалась немилостивой к этим людям. Только Аралов при советской власти никогда не арестовывался и умер в 1969 году в своей постели, немного не дожив до 90 лет. Тяжело больной и разочарованный Иоффе застрелился в ноябре 1927 года. Через 10 лет в подвалах Лубянки расстреляли Карахана и Крестинского.
Советский дипломат Григорий Беседовский, осенью 1929 года ставший невозвращенцем, рассказал в книге «На путях к термидору» (издана в Париже в 1930 году, в нашей стране в 1997 году) о непростой ситуации в верхах советской дипломатии: «По установившемуся внутри Наркоминдела распределению обязанностей, Литвинов был совершенно изолирован от какого бы то ни было отношения к азиатской части работы. Когда Чичерин уходил в отпуск, Политбюро передавало эту часть работы Наркоминдела члену коллегии Аралову. Литвинов обижался и дулся, но в Политбюро ему резонно замечали, что, ввиду его острой личной вражды к Карахану, оставление его в качестве руководителя азиатской работой Наркоминдела вызвало бы немедленно трения с пекинским полпредством, во главе которого стоял Карахан. Политбюро, повторяю, поступало резонно, так как при интриганских наклонностях Литвинова и при его неразборчивости в средствах при сведении личных счетов неминуемо должна была начаться борьба между пекинским полпредством и Наркоминделом, в которой всякие соображения отступили бы перед одной целью: во что бы то ни стало подсидеть Карахана».
Если не верите перебежчику — поверьте Чичерину. В «политическом завещании» 1930 года он писал: «Обязательное участие т. Литвинова в Политбюро по делам Запада упрочивало его роль; я проводил участие т. Карахана в Политбюро по делам Востока для ослабления исключительной роли т. Литвинова. Сам я был политически настолько бессилен, что мое выступление в Политбюро в пользу какого-нибудь мнения бывало скорее основанием для обратного решения („нереволюционно“)». Не зря в наркомате посмеивались, что в день заседания Инстанции у Георгия Васильевича непременно обостряется колит…
По ту сторону геополитической «баррикады» были Литвинов и его сторонники: Александра Коллонтай (полпред в Норвегии и Швеции), Иван Майский (полпред в Финляндии и Великобритании), Валериан Довгалевский (полпред в Японии и Франции), Яков Суриц (полпред в Турции, Германии и Франции). Большая часть их карьеры была связана с Европой, точнее, со странами Лиги Наций, которую они считали вершительницей судеб мировой политики, а потому главным направлением советской дипломатии. В отличие от «чичеринцев», они ориентировались не на Берлин, а на Париж, Лондон и Женеву — штаб-квартиру Лиги Наций. С началом Большого террора и особенно после снятия Литвинова с поста наркома в мае 1939 года они оказались под подозрением, но из перечисленных выше никто не погиб в годы террора, и только Майский после войны ненадолго оказался под арестом.
Разумеется, сказанное не означает, что «чичеринцы» занимались только Востоком, а «литвиновцы» только Западом. Близкий к Литвинову Виктор Копп не любил Чичерина, терпеть не мог Карахана, но много сделал для нормализации отношений с Германией и Японией. Владимир Потемкин, вся работа которого была связана с Европой (полпред в Греции, Италии, Франции, замнаркома по Западу), придерживался скорее евразийской ориентации, приложив немало усилий к нормализации отношений с Германией в конце 1930-х годов. На ниве развития советско-японских отношений успешно трудился полпред в Токио Александр Трояновский, позднее ставший не менее успешным полпредом в Вашингтоне.
Напряженными были и личные отношения между ведущими советскими дипломатами: Чичериным и Литвиновым, Литвиновым и Караханом. Знавший кремлевскую кухню 1920-х годов изнутри, бывший секретарь Сталина Борис Бажанов, находясь в эмиграции, вспоминал: «Чичерин и Литвинов ненавидят друг друга острой ненавистью. Не проходит и месяца, чтобы я не получил „строго секретно, только членам Политбюро“ докладной записки и от одного, и от другого. Чичерин в этих записках жалуется, что Литвинов — совершенный хам и невежда, допускать которого к дипломатической работе является несомненной ошибкой. Литвинов пишет, что Чичерин — ненормальный субъект, работающий только по ночам, чем дезорганизует работу наркомата. Члены Политбюро читают эти записки, улыбаются, и дальше этого дело не идет».
Семнадцатого января 1928 года по одному рутинному вопросу Чичерин писал Сталину, который относился к наркому если не с симпатией, то с уважением: «Абсолютно неверно представление о работе т. Карахана как якобы его личной, оторванной от Комиссариата. Я с т. Караханом нахожусь в самом тесном и постоянном общении. Это постоянное органическое общение с ним диаметрально противоположно
Так что борьба между «товарищами», чинно позировавшими перед фотографами для демонстрации единства советской дипломатии, не затихала ни на минуту. Однако можно сделать вывод, что в первой половине 1920-х годов евразийская фракция Наркоминдела была более активной, что и помогло нормализовать советско-германские отношения.
Похожая борьба, только в более цивилизованных формах, шла на Вильгельмштрассе — так обычно именовали МИД Германии по названию улицы, на которой располагалось его здание, — между сторонниками восточной и западной ориентации. В условиях веймарской демократии министерство возглавляли не кадровые дипломаты, а партийные политики, оставлявшие свой пост со сменой правительства. Ситуация изменилась лишь с приходом на эту должность Густава Штреземана, опытного и решительного государственного деятеля, депутата рейхстага и многолетнего вице-президента Союза германской промышленности. Недолгое пребывание Штреземана на посту канцлера во второй половине 1923 года было отмечено успешным преодолением октябрьско-ноябрьского политического кризиса, когда две наиболее радикальные партии попытались нанести смертельный удар веймарской системе: сначала коммунисты в Дрездене и Гамбурге, затем национал-социалисты в Мюнхене. Центральная власть подавила оба восстания, но Штреземану пришлось уйти в отставку. Это стало началом дипломатической деятельности, принесшей ему всемирную славу.
Сын богатого трактирщика, трезвый и расчетливый буржуа, жесткий и холодный сторонник «реальной политики», патриот, не опускавшийся до шовинизма, Штреземан непрерывно возглавлял МИД с августа 1923 года до своей смерти в октябре 1929 года, невзирая на смену кабинетов, — так был велик его авторитет и в самой Германии, и за ее пределами. «Наиболее выдающейся и характерной чертой личности Штреземана, — утверждал работавший под его началом Дирксен, — была его граничащая с гениальностью способность подхватывать политические идеи и развивать их с учетом внутренних и внешних проблем в любой отдельно взятой ситуации. Возможно, он не был творческим гением в разработке политических планов, но обладал изумительным чутьем, берущим начало больше от вдохновения, нежели от интеллекта, и умением трансформировать идеи, представленные ему, в нечто поразительное, но убедительное и вполне приемлемое. Он поражал своих коллег остроумием и изобретательностью, с которыми он игнорировал тенденцию политической мысли, представленную ему, и решал вопрос совершенно другим, неортодоксальным путем. И его метод почти всегда успешно срабатывал. В этой тактике ему здорово помогало огромное ораторское мастерство. Неподдельная страстность и очевидная искренность, звучавшие в его речи, всегда вызывали энтузиазм или, по крайней мере, восхищение слушателей… Рутинная работа по руководству сложной бюрократической машиной быстро надоедала ему, и он всячески старался избегать ее, даже если у него и было на нее время».