Василий Молодяков – Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 (страница 13)
За несколько лет работы в Германии Гржебин сделал немало, но в целом его надежды не оправдались, а наполеоновские планы оказались несбыточными. Многие из задуманных изданий, например десятитомное собрание сочинений Брюсова, так и не вышли. Писатели, «в минуту жизни трудную» продавшие ему за бесценок «исключительные права», требовали рукописи назад и отказывались возвращать давно съеденные инфляцией деньги. Зиновий Исаевич пустился на сомнительные и даже опасные авантюры вроде той, в которую чуть не втравил Лундберга, а через него советских заказчиков: «Гржебин готовил для России показные экземпляры книг, на прекрасной бумаге, в плотных обложках. Эти экземпляры получало начальство. Остальная же масса должна была оформляться несравненно беднее. Бумажные фабрики уже готовились поставлять ему вагоны серой, нестойкой, в коричневых мушках, бумаги и груды рыхлых обложек, которые оскорбляли наш избалованный на добротности немецких материалов вкус… Безотчетный страх спас нас от провала, а может быть, и от тюрьмы». Разорившись, Гржебин уехал из Берлина в Париж, где умер в 1929 году, до последнего придумывая новые комбинации.
Постепенно русский Берлин расслаивался, распадался на красный и белый, без промежуточных оттенков. Лундберг, окончательно отошедший от эмиграции, вспоминал о переменившемся отношении многих немцев, ранее как будто особо не отделявших одних русских от других:
«Был случай: переводчик отказался от заработанного гонорара, грубо швырнув на стол ассигнации:
— Не обманете. Деньги-то у вас большевистские.
Был другой случай: недавний знакомый отдернул протянутую при встрече руку.
В литературных кафе стало неуютно. Куда ни двинешься — пустота, точно вокруг зачумленного.
Проскользнули две-три неодобрительных заметки в эмигрантских газетах. Вслед за ними — чинный, угрюмый, угловатый посетитель: представитель политической полиции. Интересуется средствами издательства, составом служащих, программой.
— Вы вправе мне не отвечать, но советую вам…
А там посыпались запросы о кредитоспособности. Кто-то попытался нанести удар с этой стороны. Стали пропадать письма. Как-то подозрительно залязгал испорченный кем-то замок письменного стола. Правда, бумаги оказались на месте».
Провал «германского Октября» в ноябре 1923 года ускорил этот процесс. К началу 1924 года прежнего русского Берлина больше не было. О советском Берлине, центром которого стало полпредство на Унтер-ден-Линден, 7, подробный рассказ будет далее. Эмигрантский же Берлин, как бы ни был он интересен, уходит со страниц этой книги.
Глава четвертая. НОЧНЫЕ БЕСЕДЫ АРИСТОКРАТОВ
Роль Личности в Истории — оба слова непременно с большой буквы — относится к числу тех проблем, о которых можно спорить вечно и не прийти ни к какому определенному выводу, не говоря уже о согласии. Когда-то считалось, что Историю делают Герои, а все остальные — не более чем статисты в великой драме. Изучение событий прошлого свелось к «деяниям великих мужей». Потом восторжествовала другая точка зрения: историю делают массы (теперь оба слова с маленькой буквы). В марксизме Битву Героев заменила «борьба классов», но «Сравнительные жизнеописания» Плутарха все равно оставались одной из любимых книг думающих людей.
История ХХ века наглядно показывает силу и слабость обоих подходов. С одной стороны, колоссально возросла роль масс в истории, будь то солдаты великих войн или рабочие великих строек. Без их участия не мог быть реализован ни один грандиозный план, на которые было так щедро минувшее столетие. Казалось, отдельная личность отныне не способна не то что править миром, но и сколько-нибудь ощутимо влиять на события. История вышла из-под контроля отдельного человека — этот тезис стал казаться неоспоримым. Другой вопрос, кому принадлежит решающая роль. Неким массам, как считали марксисты, или Его Величеству Случаю, как полагал, например, их оппонент — исторический романист Марк Алданов.
И все-таки даже в век мировых войн и великих строек нельзя сбрасывать со счетов роль Личности, роль отдельного человека в Истории. Речь не только о фанатиках и безумцах, пытающихся повернуть ход событий: смертельный выстрел сербского студента Гаврило Принципа в австрийского эрцгерцога (наследника престола) Франца Фердинанда в 1914 году спровоцировал Первую мировую войну, но столь же смертельный выстрел авантюриста Ли Харви Освальда в американского президента Джона Кеннеди в 1963 году привел только к смене главы государства. Речь пойдет о «чернорабочих истории» — о тех, кто по долгу службы делал ее день за днем.
В нашем исследовании это две по-своему исключительных личности. Первый — нарком иностранных дел Советской России Георгий Васильевич Чичерин (1872–1936). Второй — бывший министр иностранных дел Веймарской Германии и ее многолетний посол в Москве граф Ульрих фон Брокдорф-Ранцау (1869–1928).
В официальном советском пантеоне Чичерин фигурировал под почетным, но мало что говорящим определением «дипломат ленинской школы». О графе Ранцау — он предпочитал, чтобы его называли этим, более древним и знатным именем, — Большая советская энциклопедия сообщала: «…был сторонником установления дружественных отношений между Германией и СССР и развития между ними экономических связей». Что скрывалось за этим по существу? И почему в жизни обоих дипломатов столь явно присутствует трагический момент?
Энциклопедии сообщают, что Чичерин родился в селе Караул Кирсановского уезда Тамбовской губернии. Но нередко умалчивают, что Караул — не просто село, а родовое имение Чичериных, которые вели свое происхождение от итальянца Чичери, выехавшего, по семейному преданию, из Рима в Москву в 1472 году вместе с Софьей Палеолог, дочерью последнего византийского императора и невестой великого князя московского Ивана III. Мать будущего большевистского наркома в девичестве носила фамилию Нарышкина, происходя из знаменитого аристократического рода. Ее муж Василий Николаевич Чичерин, дипломат в отставке, ничем особым не выделялся. Зато его брат, дядя Георгия Васильевича, Борис Николаевич Чичерин был знаменитым профессором права Московского университета, философом-гегельянцем, влиятельным публицистом либерального толка и весьма состоятельным человеком: скончавшись в 1904 году в том же имении Караул, он завещал состояние любимому племяннику.
Юша, как звали Георгия Чичерина в семье и в кругу друзей, в 1891 году окончил Восьмую петербургскую гимназию, где подружился с будущим поэтом и композитором Михаилом Кузминым, а в 1895 году — историко-филологический факультет Петербургского университета. После этого он два года жил за границей, отдыхая от нервного перенапряжения, а затем поступил на службу в архив министерства иностранных дел, «желая быть подальше от практической деятельности государственного аппарата царизма», как утверждали советские биографы. Работа была интересной и не слишком обременительной, увенчавшись выпуском в 1902 году — к столетию преобразования Коллегии иностранных дел в министерство — официальной истории МИД, одним из авторов которой был Георгий Васильевич. Карьера его не интересовала, потому что на рубеже веков он сблизился с революционерами, одновременно зачитываясь Достоевским, Кантом и Шопенгауэром. «Опасные связи» вынудили молодого дипломата в 1904 году уехать в Европу, но еще четыре года он оставался «причисленным к архиву МИД». Только в 1908 году начальство получило от берлинской полиции сведения о его причастности к революционному движению и уволило Чичерина со службы. Чтобы не компрометировать родственников, Георгий Васильевич был вынужден отказаться от наследственного имения, но деньги из дома получал исправно и даже снабжал ими друга Мишеньку Кузмина. Их интереснейшая переписка, посвященная в основном литературе, философии и музыке, опубликована пока лишь частично. Увлекательное чтение, хотя и требующее комментариев: Чичерин вставлял в письма слова и целые фразы на восьми языках, включая не только обязательные для гимназического курса латынь и древнегреческий, но даже… венгерский.
«Аристократ в революции обаятелен», — не без иронии заметил Достоевский в романе «Бесы» о своем герое Николае Ставрогине. Эту цитату любил применять к себе аристократ и революционер Николай Бердяев, философ, оказывавшийся не ко двору любой власти. Можно отнести ее и к Георгию Чичерину. Его революционность сомнений не вызывала. Как не вызывал сомнений его аристократизм, который привлек к нему графа Ранцау.
«Отпрыск древнего и знатного рода из Шлезвиг-Гольштейна[14], — рассказывал Дирксен, преемник Ранцау в качестве посла в Москве, — одним из предков которого был маршал Франции, граф Ранцау и внешне, и по своему интеллекту был воплощением истинного аристократа. И он действительно напоминал мне одинокий утес, оставшийся с доисторических времен среди чрезвычайно изменившегося мира. Гордый и величественный, полный достоинства, он тем не менее был наделен даром устанавливать контакт с представителями самых разных слоев общества — рабочими, социалистами, промышленниками. Если человек нравился ему лично и если он был полезен для его целей, то не имело значения, был ли этот человек знатного происхождения или же родом из низов. Однако в глубине души лишь тех он считал равными себе, у кого в роду было не менее шестнадцати или тридцати двух знатных предков».