Василий Молодяков – Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 (страница 12)
Несмотря на наплыв разного рода советских, Берлин оставался если не антисоветским, то все-таки несоветским городом. Здешние русские в основной массе недолюбливали возвращенцев и поглядывали на них с подозрением. Действительно, среди последних было немало сомнительных персонажей из числа мелких коммерсантов, бывших адвокатов, журналистов и полубульварных литераторов, откровенно живших по принципу «рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше». Современному читателю их имена мало что говорят, а тогда многие были на слуху. Илья Маркович Василевский подписывался странно звучащим псевдонимом Не-Буква, чтобы отличаться от известного дореволюционного журналиста Ильи Василевского (не родственник!), избравшего себе литературное имя Буква. Бывший врангелевский министр иностранных дел Юрий Ключников быстро разочаровался в борьбе против большевиков. В 1922 году вместе с журналистами Юрием Потехиным, Сергеем Лукьяновым и Георгием Кирдецовым он принял, как тогда говорили, ближайшее участие в ежедневной газете «Накануне», в издании которой не обошлось без советских субсидий — если не с самого начала, то вскоре. Именно со страниц «Накануне» Алексей Толстой оповестил эмиграцию о своем возвращении домой и его причинах. Эмигрантскую газету — невиданный случай! — разрешили ввозить в СССР, а советским писателям — одним из них был молодой Михаил Булгаков — печататься в ней и получать гонорары в валюте. Однако это продолжалось недолго.
К концу 1923 года «Накануне» закрылась, а почти весь ее авторский коллектив оказался в Советском Союзе. Поначалу устроились они неплохо: Ключников стал профессором и экспертом НКИД, Лукьянов редактировал наркоминдельскую газету для иностранцев «Журналь де Моску» на французском языке, Кирдецов служил в советском полпредстве в Риме, Василевский и Потехин печатались в московской прессе. Но от Большого террора никто из них не ушел…
Едва ли не самым загадочным персонажем, курсировавшим в те годы между Германией и Советской Россией, стал Анатолий Каменский. До революции он был одним из самых известных беллетристов России, но слава его была откровенно скандальной. Тогдашняя критика числила Каменского среди «обер-порнографов», хотя сегодня дерзость его романов и повестей может вызвать только улыбку. «Утрированно по-модному одетый, круглым сытым лицом он напоминал хорошо откормленного кота, а это было в ту пору, когда на Волге еще встречались случаи людоедства», — таким он запомнился русскому Берлину в свой первый приезд в начале 1920-х годов.
Каменский приехал в Берлин с женой — актрисой Варварой Костровой — улаживать, как он всем говорил, литературные и театральные дела: устраивать издание книг и постановку пьес. Со второго слова он начинал ругать большевиков, давая понять, что «туда» никогда не вернется. Поначалу так говорили многие, поэтому возвращение Каменского в СССР в 1924 году мало кого удивило. Всеобщее удивление вызвало его новое появление за границей в 1930 году в качестве эмигранта. Поползли слухи, что эмигрант он не простой, а засланный большевиками. Во-первых, еще не утих скандал с «находкой» в 1929 году неизвестной революционной поэмы Некрасова «Светочи», рукопись которой литератор Евгений Вашков продал Демьяну Бедному, а тот торжественно опубликовал ее в «Правде». «Светочи» вскоре были разоблачены как подделка, причем довольно грубая. Каменский имел какое-то отношение к этой истории, но какое именно — до сих пор не совсем понятно. Главным было второе: «вырвавшегося из советского ада» писателя заподозрили в сотрудничестве с ОГПУ, которое якобы решило внедрить его в эмигрантские круги. Один из бывших знакомых, встретив Каменского, правда уже не в Германии, а во Франции, не подал ему руки, но поинтересовался, провертел ли тот уже на пиджаке дырку для ордена Красного знамени. Чем занимался литератор во время второй эмиграции, не вполне понятно: Кострова пишет об этом в своих вообще малодостоверных мемуарах скупо и невнятно. В 1935 году Каменский благополучно вернулся в «страну большевиков», снова был «прощен» и годом позже переиздал там свои старые рассказы, некогда считавшиеся «порнографией». Но это его не спасло… Как не спасло и мужа Марины Цветаевой Сергея Эфрона, белого офицера и красного агента, на счету которого была не только разведывательная работа, но и причастность к похищениям и убийствам.
Что привлекало эту пеструю компанию в столицу поверженной Германии, переживавшей сильнейший финансовый кризис? Как писал К. Шлегель, «в том (двадцатом. —
«Словарь русских зарубежных писателей», составленный в 1940 году бывшим секретарем Льва Толстого Валентином Булгаковым, дает следующий алфавитный перечень берлинских издателей и издательств 1920-х годов, выпускавших книги на русском языке: «Аргонавты», «Арзмас», Е. Я. Архипова, «Баян», И. Т. Благов, Вальтер Ракинт, «Ватага», «Возрождение», «Волга», «Всемирный пантеон», «Гамаюн», «Геликон», «Глагол», Гликсман, «Град Китеж», «Грани», З. И. Гржебин, «Гриф», Е. А. Гутнов, А. Ф. Девриен, Ольга Дьякова, «Елочка», С. А. Ефрон, «Жизнь», «Заветы», З. Д. Зальцман, «Заря», «Знание», «Икар», «Искра», Каспари, Отто Кирхнер, «Книга», «Книга и сцена», А. Э. Коган, И. П. Ладыжников, «Литература», «Манфред», «Москва», «Московское книгоиздательство», «Мысль», «Медный всадник», «Накануне», «Нева», «Обелиск», «Огоньки», «Парабола», «Петрополис», «Книгоиздательство писателей», «Пресса», «Русская земля», «Русская колония», «Русское творчество», «Русское универсальное издательство», «Светозар», «Синяя птица», В. Сияльский и А. Крейшман, «Скифы», «Слово», «Стяг», «Север», «Театр и жизнь», «Трирема», «Труд», Френкель, «Эпоха». Можно добавить венский «Детинец» с филиалом в Берлине, дрезденский «Восток» и мюнхенскую «Милавиду».
Некоторые издательства оказались однодневками, выпустив всего несколько книг, другие просуществовали более десяти лет. Они представляли все цвета политического спектра. «Детинец», «Град Китеж» и «Стяг» принадлежали монархистам, «Заветы» и «Скифы» — эсерам, «Слово» было кадетским. «Геликон», «Петрополис» и «Эпоха» переехали из Советской России, спасаясь от бумажного голода и притеснений Государственного издательства, но продолжали печатать авторов всех ориентаций, кроме крайне советской и крайне антисоветской. Целый ряд издательств принадлежал немцам, оценившим выгодную конъюнктуру, — они выпускали сочинения русских классиков, научную литературу, учебники, а также переводы немецких писателей. Мировая война и революция прервали творческое общение литераторов двух стран, которые теперь наверстывали упущенное.
Пожалуй, самой красочной и заметной фигурой издательского мира русского Берлина, еще не разделившегося окончательно на непримиримые друг к другу лагеря, стал Зиновий Гржебин, в прошлом художник-график и владелец петербургского издательства «Шиповник», выпускавшего популярные до революции литературно-художественные альманахи и собрания сочинений. Гржебина-издателя отличали размах и всеядность: он хотел сосредоточить под своим контролем лучшие литературные силы всех лагерей и направлений (его фаворитами были реалист Леонид Андреев и символист Федор Сологуб), выпускать красивые книги большими тиражами и при этом оставаться в барыше. Многие недолюбливали его за неразборчивость и скупость, но все признавали за ним предприимчивость и редкую моторную силу.
После революции Зиновий Исаевич не растерялся: постарался сразу же заручиться поддержкой Горького и Луначарского и получить как можно больше денег на покупку рукописей. Шансов на выпуск «несоветских» книг в эпоху уравнительно-распределительной политики военного коммунизма почти не было, но в деньгах нуждались все. Располагавший средствами и ставивший на своих изданиях слова «Петербург[13] — Берлин» или «Москва — Петербург — Берлин», Гржебин решил соединить огромный потенциал рынка изголодавшейся по книгам России с не менее огромным потенциалом полиграфической промышленности Германии, изголодавшейся по заказам. Некоторые его издания, например сборник стихов Валерия Брюсова «Миг» 1921 года, отпечатаны в двух вариантах: один, по новой орфографии, в Петрограде, другой, по старой орфографии и на гораздо лучшей бумаге, в Лейпциге.
Гржебин был гением рекламы, особенно саморекламы. «У него гигантский портфель, — записывал Лундберг. — Он скупил рукописи лучших ученых и беллетристов России. Ему ничего не стоит сгруппировать вокруг себя сотни новых авторов. Я знаю его организаторские способности и зову к нам на службу. Гржебин легко соглашается. Потом отказывается. Потом соглашается вновь, но, согласившись, предлагает сдать ему с подряда всю нашу продукцию. В иные дни он заносчив и рассказывает о своих грандиозных планах. В иные — грустен и молчалив и вдруг с лихорадочной настойчивостью начинает добиваться подряда, суля нам золотые горы и все резче снижая сметы. Эта лихорадка у деловых людей — дурной признак. Прежде чем пойти на дно, они пытаются дать судьбе последний бой. И тогда так дрожат у них руки, они готовы клясться всем, что у них есть святого, — и как же они смеются над тем, кто поверит их клятвам. У меня не было никаких дельных возражений Гржебину, но я боялся его как зачумленного».