Василий Лифинский – Литературный секс (страница 8)
Я тебя не неволю,
Горько видеть слезу,
Сердце рвётся от боли,
Предвещая грозу.
Ты не плачь, боль пройдёт,
Грозу ветер уймет,
Лето снова придёт,
Только память мой образ сотрёт.
Разлуки и тайные встречи —
Это всё не для нас.
Разлюбил? Промолчу, не отвечу,
Что люблю и сейчас.
Ты прости, боль пройдёт,
Грозу ветер уймёт,
Лето снова придёт,
Только память твой образ сотрёт.
Бросив листок на стол, он рывком встал, прошёл в зал, открыл недопитую бутылку и весь оставшийся коньяк вылил в большой фужер. Выпил, чертыхнулся, обложив себя «не первыми» словами, и злобно подвел итог: «Морду надо бить тем, кто пьет коньяк такими дозами, да ещё и залпом!»
Вернувшись в кабинет, повторно прочёл стихи, скомкал листок и швырнул на стол. Но этого ему показалось мало, он поднял бумажный ком, расправил его, порвал на мелкие кусочки и положил в пепельницу. Затем бесцельно стал обходить пустые комнаты.
В спальне подошел к большому венецианскому зеркалу и стал внимательно рассматривать лицо с уже заметными морщинами, провёл рукой по залысинам на лбу и волосам, тронутым сединой, усмехнулся и, глядя прямо себе в глаза, постучал по голове: «Она же младше твоей дочери!» В зале остановился и стал рассматривать всё вокруг, как будто что-то хотел найти, пока его блуждающий взгляд не замер на стопке нот.
Сев за рояль, быстро пробежал пальцами по клавишам, проиграл гаммы, а затем попытался неторопливо и спокойно исполнить один из любимых романсов, пока не понял, что поёт почему-то шепотом и совершенно не то, что играет двумя руками. При этом левая рука всё время отставала от правой, извлекая какие-то странные фальшивые звуки.
Порывисто поднялся, нервно закурил, достал романс, который четверть века не только исполнял, но и знал наизусть без запинки (слова, мелодию, аккорды, гаммы…) и прочитал вверху: музыка Б. Прозоровского, слова Е. Белогорской «Вам 19 лет». А затем ниже нотного стана стал по слогам читать «разорванные» слова:
«В мо-ю скуч-ну-ю жизнь / Вы впле-лись так ту-ман- но, / Не-о-жи-дан-но ра-дост-на Ва-ша тай-на-я власть – / У-ра-га-ном ве-сен-ним, но со-всем не-же-лан-ным / На- ле-те-ла, как вихрь, э-та тай-на-я страсть». Сел, подвинул пепельницу, закрыл глаза и продолжил по памяти вслух:
Вам девятнадцать лет,
У Вас своя дорога,
Вы можете смеяться и шутить.
А мне возврата нет, я пережил так много,
И больно, больно так в последний раз любить.
Дни в томительной пляске,
И часы – как минуты,
А минуты – тончайшая серебристая пыль…
Позабудутся ласки, Вы солжете кому-то,
Что любовь наша призрак и далекая быль.
Рвите лучше жестоко,
Не хочу сожалений,
Не дарите из милости мне весну Ваших лет.
Уходите скорее, оставайтесь виденьем,
И мучительно просто скажите мне «нет».
Всё, успокойся, не сходи с ума! Прав был Ремарк, когда говорил, что кальвадос – лучший анестетик («напиток грёз»), облегчающий душевную боль, а время – лучший лекарь. Но, дуэт – «водка и время» – изгоняет бесов и лечит ещё лучше, чем одно только время. Не мешало бы сегодня на практике проверить эту выдуманную тобой «народную мудрость».
Крупные капли дождя ударили по оконному стеклу. «Мистика какая-то. Даже небо плачет! Или это её слезы?» Он машинально провел ладонью по заплаканному стеклу, вытирая слезинки, и бережно закрыл окно… в прошлое.
P. S. 2012 год. Три десятилетия – срок немалый. Но почему-то именно эта история, рассказанная Владимиром Высоцким более тридцати лет назад на съёмках фильма «Место встречи изменить нельзя», не даёт покоя последние дни. Как там было? Инвалид войны (без рук и ног) цепляется зубами за занавеску, раскачивается, с трудом переваливается через подоконник и, разжав зубы, расстаётся с жизнью… Вот и мне пора. Опираясь на трость, «Фокс» вышел из квартиры, поднялся на два этажа выше (чтобы наверняка), на лестничной площадке распахнул окно…
Вся Москва содрогнулась, узнав о его смерти. И лишь только в Третьяковке невеста на картине «Неравный брак» загадочно усмехнулась: «Бес в ребро, седина – в окно».
Тихо дремлет сад заброшенный,
Низко стелется туман,
Шепчет ветер – гость непрошенный:
«Нет любви – один обман».
Лечить
добротой
(этюд
№
2)
Пронзительная тоска и опустошенность не давали сосредоточиться на чём-то главном. Куда идти? Как жить дальше? С чего начать?
Вопросы возникали подсознательно, помимо её воли, мелькали и исчезали внезапно, не успев зацепиться за память. За что? Почему? Ведь я его так любила! Любила? Почему в прошедшем времени? Почему я плачу? Почему не удержал?
Приступ невыносимой боли заставил остановиться. Не было сил идти дальше. Я сойду с ума! Как тяжело быть одной! Зачем всё это? Зачем эта гордость? Разве она избавляет от боли или, наоборот, приносит такие страданья? Что со мной? Почему не уступила? Куда делись силы, ведь ещё сорок минут назад я была такой непреклонной, когда говорила с ним? Понял ли он кого теряет? Кто его будет так любить? Почему, почему не остановил? Я больше не выдержу, совсем нет сил!
– Девушка! У вас слезы на щеках, возьмите букет, только не плачьте. Всё будет хорошо. Извините, меня ждут, я опаздываю. Мы две недели как познакомились. Она тоже плакала. Я её добротой лечу.
Она не успела его разглядеть и осмыслить всё сказанное им. Где-то далеко, как эхо, пронеслись непонятные фразы. Она силилась что-то вспомнить, что он сказал на бегу, что-то важное, но мысли путались и обрывались.
Посмотрев с удивлением на букет, она вдруг поняла, что эти цветы ей подарил совсем незнакомый мужчина. Зачем он меня остановил? Кому он нёс букет? Он говорил про какую-то девушку… Для чего? Имела ли она право принять цветы? Успела ли сказать спасибо? И тут она отчетливо вспомнила его улыбку. Ей показалось странным всё это. Помнит улыбку, но не может вспомнить лицо. Почему с такой лёгкостью поверила в его доброту? Что он про доброту говорил? Почему я думаю о незнакомце? Чем он ей запомнился? Ведь он что-то сказал, что меня отвлекло от мрачных мыслей… Что? Какие слова?
И вдруг, как из небытия, как вспышка где-то глубоко в памяти, пронеслись слова: «Я её добротой лечу». Да, вспомнила. Так и сказал – лечит добротой. Всё, хватит слез!
Посмотрев внимательно на букет и в ту сторону, куда ушёл парень, она машинально открыла сумочку и достала зеркальце. Издалека со стороны её фигура смотрелась странно, если не сказать нелепо. В приподнятой левой руке были цветы и зеркальце, от которого искрился солнечный зайчик, а правая рука проделывала на уровне лица какие-то витиеватые движения. Но в этой фигуре уже не было нервного напряжения, наоборот чувствовалось что-то обыденное, спокойное.
Жизнь на Земле закончится в тот день, когда женщины перестанут смотреть в зеркальце, а мужчины перестанут быть добрыми.
Есть
ли
евреи