Василий Лифинский – Литературный секс (страница 7)
В потустороннем мире мало кто понимал причину коварства Августы Миклашевской, которая, как утверждала молва, просила Сергея Есенина на неё только смотреть, не трогая руками. Вот что на это ответил ей поэт: «Мне боль- но на тебя смотреть, / Какая боль, какая жалость!» Есенин, чтобы не обидеть свою музу, умело и тактично уходит от её странной просьбы и вежливо намекает ей, что им пора динь-динь, пока он жив: «Может, завтра больничная койка / Успокоит меня навсегда».
А вот строки Есенина о скрытом холодном коварстве Августины: «Ты целуешь, а губы как жесть». Тут Пушкин проронил свою самую загадочную фразу: «Ни дать, ни взять»! (Вот и гадай, кому «ни дать»? и у кого «ни взять»?) Что же касается Бениславской, то тут А. С. Пушкин, скорее был на стороне Достоевского, женившегося на стенографистке Анне Сниткиной, с которой гениальный писатель обрёл семейное счастье, а не на стороне Есенина, считавшего, что поэтам надо жениться на музах, театральных актриса, балеринах и танцовщицах, но никак не на секретаршах и стенографистках.
А. С. Пушкина, безусловно, очень удивило и озадачило самоубийство В. Маяковского, целью которого, как полагали некоторые горячие головы, было желание, в том числе, досадить своему «визави» С. Есенину. Пушкин крайне недоволен был тем, как поэты называли друг друга. Есенин считал Маяковского «певцом банок Моссельпрома», а тот Есенина – «балалаечником» (тут А. С. Пушкин задумался: «Почему на Руси барабаны не могут отличить скрипку от балалайки?»). Это надо же до такого додуматься – также негодовал Гений, – чтобы застрелить себя с целью унизить покойного Есенина и показать этим, что в России вешаются только деревенские поэты, нарушая тем самым незыблемое правило на Руси, предписывающее великим русским поэтам умирать от пули.
Какая же несусветная глупость – сердился Пушкин, —уходить в мир иной из-за каких-то капризов Лили Брик, которая ни в какую не хотела лежать рядом с Маяковским на краю постели, а всегда ложилась только между Осей и Володей, требуя при этом ещё позвать Сашу-банкира?! Юра – возмущённо спрашивал Пушкин своего лучшего друга Гагарина, – вот ты можешь представить меня и мою Наталью с Жоржем де Геккерном в одной постели?! – Это же стопроцентное б…, а не любовь!
Сидевший рядом с Пушкиным поручик Ржевский от таких слов заёрзал на стуле, поэтому Гагарин его тут же спросил: «Поручик, а вы кого-нибудь любили, как Маяковский, “возвышенной“ любовью?» – Да-с, признаюсь, приходилось и на люстре любить, – не задумываясь, скромно ответил Ржевский.
Вернёмся к Владимиру Маяковскому. По мнению любителей злословить, мещанско-купеческая предсмертная записка Маяковского показала его некую отрешённость от творчества, так и не сумевшего ни превзойти Есенина, ни отстать от него ни в поэзии, ни в критике, ни в любви к женщинам, хотя Сталин (главный «литературный» критик СССР), называл Маяковского лучшим поэтом страны. Об этом писала и Марина Цветаева: «Маяковский …первый в мире поэт масс… Гулливер среди лилипутов».
Александр Сергеевич Пушкин считал, что Маяковский превосходил Есенина только как острослов, но ни как поэт. Пушкина очень рассмешил ответ Маяковского студентке, спросившей, как он при росте почти два метра целуется с девушками? «Беру её за талию и приподнимаю, а потом ей есть на что у меня встать».
Маяковскому и Есенину – тут А. С. Пушкин опять задумался, – вряд ли дотянуться до Лермонтова. Александр Сергеевич пришел к такому выводу, изучив творчество поэтов, включая посвящённые ему стихи. Лермонтову было 23 года, когда он сочинил «Смерть поэта», а Есенин написал стихи «Пушкину» в 29 лет, но дело не в возрасте поэтов. По понятным причинам, Пушкин не стал публично оценивать эти стихи, но когда он читал есенинского «Пушкина», то на его лице блуждала лёгкая усмешка, а при чтении стихов Лермонтова лицо Пушкина становилось необычайно серьёзным и едва слышны были слова: «Чехов прав, нет языка лучше, чем у Лермонтова».
Пушкин считал Есенина и Маяковского, как ни горько это сознавать и принять, заблудшими поэтами. Есенин – говорил Пушкин – заблудился в самом себе и в двух Россиях – старой и новой, поэтому и шагал по жизни, как и положено Есенину-«большевику», по-ленински – «Шаг вперёд, два шага назад», а Маяковский потерялся в революции, глашатаем и зазывалой которой он был, и которую считал своей главной (старшей) музой. Также поэт заблудился в «Осе с Лилей», которых считал своей младшей музой. Разумеется, от пытливого взгляда Пушкина не ускользнули строки В. Маяковского, в которых поэт-безбожник и богохульник признаётся, что мечтает попасть на Небо, но только не в Божий Рай, а в рай, придуманный им самим и созданный для поэтов.
Вот что в 1920 году пишет Маяковский о своём тайном желании: «Нам грязным что может казаться привольнее – / сплошною ванною туча, и вы в ней. / В холодных прозрачнейших пахнущих молнией / купаетесь в душах душистейших ливней. / А может быть, это в жизни будет, / на что же иначе, когда не на это, / поэтов каких-то придумали люди. / Или я в насмешку назван поэтом?»
Хотелось бы отметить, что Пушкин был полностью согласен с Тютчевым в оценке Маяковского и Есенина, более того, считал, что Фёдор Иванович дал каждому из них точную характеристику: «Поэт всесилен, как стихия – / Не властен лишь в себе самом».
Также Александр Сергеевич обратил внимание на раскаяние Есенина (такого признания никогда бы не сделал Маяковский): «Стыдно мне, что я в бога не верил. / Горько мне, что не верю теперь». «Господи, – восклицал Пушкин, читая эти строки – я то же самое говорил во время южной ссылки, когда брал уроки «афеизма» (атеизма) у одного философа-англичанина в Одессе».
Вот только в отличие от Есенина, я «в русской рубашке под иконами умирал» (как об этом и мечтал С. А. Есенин), и «на смертном одре» исповедовался перед священником Конюшенной церкви на Мойке, отцом Петром, да так благочестиво, что плакал». Впоследствии отец Пётр говорил друзьям А. Пушкина: «Я хотел бы так сам раскрыть душу Богу. Я не кривлю душой – я видел много слезных признаний. Эта душа пред Богом чиста и искренна».
Революция и «неверие в благодать» затмили Есенину и Маяковскому божий свет, а без веры в Бога трудно быть поэтом, поскольку у них наивные детские души, хотя и философский ум, поэтому поэты, как и дети, говорят правду и жаждут во всём справедливости, но при этом не все верят в Бога. Они, как те же малые дети, придумали себе сказку про рай на земле после революции, которая должна была принести людям мир и счастье.
Но действительность оказалась другой. Как глубокие мыслители, они не могли этого не понимать. Постоянный конфликт между сердцем и разумом разрывал их на части, подталкивая поэтов к последней черте. Нельзя одной ногой стоять в прошлом (или старом), а другой в будущем (или новом).
Первым за два месяца до своей официальной кончины умер Блок, признавшийся в этом 26 мая 1921 года: «Сейчас у меня ни души, ни тела нет». Также задолго до того, как «…кровью попрощаться, без крикливой обиды, тихо при- закрыть дверь рукою…» (Л. Д. Троцкий), сгорели Есенин и Маяковский. «Не судите, да не судимы будете» – это про Блока, а не про Есенина и Маяковского. Почему? А потому, что в 27 книгах Нового Завета упоминается всего один случай самоубийства! Верили бы заблудшие поэты в Бога, – Пушкин в этом был убеждён, – и вспоминали бы чаще имя библейского висельника, то никогда бы не наложили на себя руки, чтобы не встать с ним в один ряд самоубийц.
Подведём итоги. Являются ли С. Есенин и В. Маяковский великими поэтами? Несомненно! Можно ли их назвать гениальными? Нет! Как и Льва Николаевича Толстого, отлучённого от церкви. Гении – это посредники между Небом и землёй, несущие людям своё божественное творчество, дарованное Богом, а в жизни – это обычные люди со всеми достоинствами, недостатками и грехами, за исключением самых страшных и противных Всевышнему. Господь вложил в Есенина и Маяковского частичку самого себя, а они отплатили Ему дьявольским грехом – не только убили себя, но и растоптали данный им Небесами божий дар. Поэтому души Есенина и Маяковского блуждают и мечутся между Раем и Адом, поскольку ни в одной галактике их не принимают, а то что мы их любим и несём на их могилы цветы, души поэтов мало успокаивает, так как люди не боги, по доброте и простоте своей душевной прощают то, что Небеса никогда и никому не простят.
2024
Бес
в
ребро
(этюд
№
1)
Он никак не мог оторвать взгляд от её неуверенной походки, а затем ещё долго стоял у распахнутого окна, продолжая с каким-то непостижимым упорством отрешённо смотреть на угол соседнего дома, за которым скрылась её фигура. Гнетущая тишина лишь усиливала боль и не давала собраться с мыслями. «Зачем открыл окно, ведь ты не собирался что-то кричать ей вслед? Почему так растерялся и сник? А где же твоя хваленая сила воли? Возьми, наконец, себя в руки!»
Чтобы как-то отвлечься от мрачных мыслей, он подошёл к письменному столу. Ничто так не лечит приступ тоски, и это он хорошо знал по личному опыту, как творчество и водка. Сел, взял чистый лист бумаги и размашистым почерком стал быстро записывать сочиненные днем ранее строки: