Василий Криптонов – Цари земные (страница 20)

С Гришкой тоже неладно. Охотники на него хмурятся. Глаз, говорят, как алмаз, любую дичь налету бьёт без промаха, да по лесу шастать не устаёт никогда. Пытались его застрелить на охоте случайно — да промазали. А потом дёру дали, так один ногу сломал. Второй сбежал, как сукин сын, а Гришка этого двое суток на себе волок до города, поскольку сам врачевать не умеет. С тех пор помалкивают, а всё равно не любят Гришку.

Одному Богдану хорошо. Удит себе рыбу да удит. И на стол хватает, и на продажу. Человек такой, созерцательный, как сукин сын.

Глашка моя, кажись, понесла, скоро наследник будет. Подумали обстоятельно и решили всё же отстраиваться. Сделаем пять домов ещё, а этот, большой, пусть для того, чтобы вместе собираться.

Весна тут нынче поздняя, так что сеяться только-только собираемся. Картоху, моркоху, лучок-чесночок. Скоро корову собираемся купить, а может, и не одну. Богдан, правда, козу хочет, но Богдан вовсе странный, и никто из нас его не поддерживает хотя бы потому, что в корове если что мясу гораздо больше.

В общем, трудности есть, никуда без них, но управляемся. Месяц уже живём, чай, и год протянем. Все наши передают тебе привет.

Михей'.

— Саша, ты чего такой грустный? — спросила Танька за ужином.

— Я не грустный, я задумчивый.

— О чём думаешь?

— О мертвецах.

— Господи…

— Жизнь, понимаешь, короче с каждым днём… И на что она расходуется? Сидим тут, в городе, с какими-то мелочными неурядицами разбираемся. Душа мельчает. А где-то на Дальнем Востоке пятеро мертвецов за месяц проживают больше, чем мы тут за два года… Нет, про тебя-то я ничего не скажу, ты молодец. И академию закончила феерически, и на новую работу устроилась, сейчас вот ребёнка родишь. А я? Как устроился в академию, так ничего толком и не поменялось. Работа, дом, работа, дом… Иногда ерундой занимаюсь, чтобы совсем не закиснуть. Может, думаю, плюнуть на всё и махнуть во Владивосток? Жить на лоне природы, в суровых условиях. Пропитание добывать своими руками. Ремеслу какому-нибудь выучиться. Ещё ведь не поздно, скажи? И пусть этот Зиновьев тут празднует победу, пока не сдохнет. А мы там — жить будем. По-настоящему, как заповедано.

Танька отложила вилку, встала, обошла стол и, обняв мою многострадальную голову, прижала её к своему животу. Даринка затаив дыхание за нами наблюдала.

— Саша, ты просто устал.

— Да не устал я, в том и дело, Тань. Ничего ведь не делаю. А душа обязана трудиться. И день, и ночь, и день, и ночь… Просто к чему это всё? Зачем?

— Я, Саша, про такое в книжке читала. Называется «кризис среднего возраста». Это когда у человека жизнь уже наладилась, и всё понятно сделалось, всего добился, а хочется неисчерпаемых возможностей. И исчерпывать их.

— А разве кризис среднего возраста бывает не в среднем возрасте?

— Саш, ты рассмеёшься, если я тебе скажу, что ты за последние два года прожил больше, чем многие за всю жизнь?

— Я озадачусь.

— А ты подумай.

Я подумал. Вздохнул и легонько поцеловал Таньку в покрытый платьем живот.

— Ладно. Убедила. Были в моей биографии некоторые небезынтересные страницы. Как мы с Серебряковым в пустом пруду карасей ловили, например…

— Фр на тебя, Саша!

— Очень умиротворяюще было! Мне кажется, мы с Богданом бы подружились.

— Саша, мы не поедем жить во Владивосток.

— Бе-бе-бе. А может, к проституткам? Они ведь тоже на лоне природы хозяйство с нуля поднимают.

Танька замахнулась.

— Ладно-ладно, не с нуля. Но ведь поднимают! Хотя для проститутки сделать так, чтобы хозяйство поднялось — не бог весть какое искусство…

— Саша, тут трое детей!

— Где? Одну вижу.

— Эти двое тоже всё слышат!

— Прекрасно, значит, у них будет моё чувство юмора.

— Я не умею и не хочу жить не в городе. И ты тоже. Для тебя это просто каприз, который тебе быстро надоест. Если хочешь, давай купим дачу. Это, кстати, очень хорошо будет, туда можно на лето уезжать с детьми.

— Я говорю тебе о романтике жизни, женщина! А ты затыкаешь меня какими-то мелкобуржуазными презренными материальными благами. Давай купим.

Преодолев таким образом мимолётный кризис среднего возраста, я вернулся к делам насущным. Если верить Диль, то чемодан с золотом буквально искрился магией и к гадалке не требовалось ходить, чтобы понять: магия эта не плюшками бы меня кормила.

Плюс ко всему, Зиновьев вновь собирался сделать гнусность, выставив меня магическим клофелинщиком. Это уже два конкретных залёта. Если переселение Догадкиных в город и спонсирование гимназии я был согласен списать на честную игру, то здесь уже извините. Требуется ответка. И, как это у меня водится, гораздо более жёсткая, чем удар Зиновьева.

И если одну бомбу замедленного действия я уже придумал, то за чемодан надо врезать как-то более явно и желательно сразу, вот прям сегодня-завтра. И — тупо. Да, предельно тупо. А то Зиновьев что-то совсем расслабился, ждёт от меня постоянно во-первых, честной игры, а во-вторых, тонкого юмора. Но я ведь его предупреждал, что по-плохому тоже умею.

В один прекрасный летний день, когда ничто не предвещало, в двери дома господина Зиновьева постучали.

Соответствующий слуга пошёл открывать, однако его ждало удивление. Ни одной живой души за дверью не оказалось. Зато на лужайке перед домом стоял внушительных размеров деревянный ящик.

Слуга обошёл его несколько раз, озадаченно хмурясь. После чего пошёл доложить.

Через несколько минут во дворе материализовался Килька. Он тоже обошёл ящик, потыкал пальцем доски. Пожал плечами и пошёл доложить.

Ещё спустя пять минут выскочил сам Зиновьев. Он обежал вокруг ящика целых три раза, стукнул его кулаком и обнаружил уголок конверта, торчащий между досок.

Зиновьев обложил руганью невнимательного Кильку, вскрыл конверт и прочитал текст следующего содержания:

'Господин Зиновьев!

К сожалению, я не имел чести быть приглашённым на Ваше новоселье, однако, пусть запоздало, но всё же поздравляю Вас с тем, что Вы обосновались в прекрасном городе Белодолске! В честь чего и в знак своего к Вам глубочайшего расположения осмеливаюсь подарить Вам сей незначительный знак внимания, который, надеюсь, украсит Ваш сад и доставит удовольствие Вам, как любителю и ценителю изящных искусств.

Всегда Ваш,

граф Александр Николаевич Соровский'.

— Что такое задумал этот негодяй… Килька!

— Хозяин?

— Что с этим ящиком?

— Он деревянный.

— Сам вижу, что деревянный! Как он заговорён?

— Совершенно никакой магии.

— А внутри что?

— Женщина на коне.

— Какая ещё женщина?

— Голая.

— Так, а ну-ка открывай!

Килька послушно разломал доски. Минуту спустя Зиновьев как баран на новые ворота смотрел на бронзовую обнажённую девушку, сидящую на коне с занесённым копытом.

— Килька!

— Что?

— Что это значит⁈

Килька впал в раздумье на несколько секунд, после чего разразился справкой:

— По всей видимости, скульптор имел в виду леди Годиву, супругу эрла Леофрика. Согласно распространённой легенде, леди Годива была обеспокоена высокими налогами в графстве и попросила супруга их снизить, а он спьяну сказал, что снизит, если она голой проедет на коне по улице. Что леди Годива и исполнила, и её мужу не осталось ничего, кроме как исполнить обещание. Легенда подвергается критике. Основным аргументом против описываемых событий является тот, что, согласно хронологии, к моменту выезда леди Годива была в возрасте около пятидесяти лет, что по средневековым меркам уже могло считаться пожилым возрастом. При этом совершенно непонятно, каким образом сие обстоятельство могло помешать ей обнажённой ехать на коне по городу. По сути, аргумент направлен единственно против эстетики образа, культивируемого скульпторами и художниками, а именно юной прелестной девы, которую мы и можем лицезреть в этом произведении искусства. Как бы то ни было, леди Годива сделалась символом самоотверженности аристократии в борьбе за благо простонародья.

— Вот оно что… — Почему-то лицо Зиновьева исказилось надменной улыбкой. — Что ж, он решил признать мои заслуги. Признать моё… превосходство! Верно? Что молчишь? Верно я говорю⁈