Василий Криптонов – Цари земные (страница 21)

Килька молчал, потому что мечтательным взглядом смотрел на фиолетовую птицу, что сидела на ветке дерева, присматриваясь и прислушиваясь к происходящему.

— Может, и так, — отозвался после задержки фамильяр. — Или же эта статуя — отсылка к голым студенткам, которыми вы пытались его подставить.

Но Зиновьев не услышал «или». Он обошёл статую сзади, чтобы оценить её и с этого ракурса. Там над ним нависла лошадиная задница. К ней господин Зиновьев никакого интереса не имел, потому привстал на цыпочки и как будто даже слегка подпрыгнул. Впрочем, тут же покраснел, устыдившись своего низменного порыва.

— Поставь её туда, под дерево, — велел он Кильке.

Фамильяр искренне пытался выполнить свой долг.

— Хозяин, тебе следует вспомнить, что есть ещё одна легенда, античная. Как однажды утром защитники осаждённой Трои…

— Я просил тебя рассказывать мне легенды⁈

— Нет, хозяин…

— Вот и замолкни! Поставь статую и налей мне бокал шампанского.

— Третий уже за утро будет!

— Я должен отпраздновать победу над Соровским!

Зиновьев удалился, а вздыхающий Килька начал двигать статую.

— Хорошо тебе, — бухтел он, обращаясь к фиолетовой птице. — У тебя хозяин умный и добрый. Слушается тебя. Давно ты с ним? Меньше двух лет⁈ Попала как к Христу за пазуху! Мой меня призвал, когда ему семь лет было. С тех пор и мучаюсь. Ладно бы честно призвал, а то с помощью магии Ананке. Твой тебя чем накормил на инициации? Пирога-а-ами! А мой мне ведро картофельных очистков приволок. Вот что твой задумал, а? Что это за статуя? Никакой ведь магии в ней нет, чую! Впрочем, ты говорила, он чудак, мог и просто прислать, скуки ради. Хорошо если так. А если, Господи упаси, угробит моего? Эх, кому всё, кому ничего… Чего я боюсь-то? Ну, угробит. Ну, отмучаюсь… Хотя нет. Какой «отмучаюсь»? Мне ж его и после смерти сопровождать! А пойдёт он… Ой-ёй-ёй, куда он пойдёт… Не хочу я туда совершенно. Бывала там? Вот-вот, я тоже разок-другой заглядывал. Пулей обратно вылетал. А с этим мне там вечность коротать. Эх, жизнь-судьба!

На самом деле Килька не разговаривал с Диль. Ему было запрещено. Он говорил сам с собой, не ожидая отклика, а ответы генерировал из опыта предыдущего общения с Диль.

— Хоть бы уж он женился, что ли. Взрослый ведь мужик. Все женятся как люди, детей заводят, а этот — сидит бобылем, злобу копит на весь мир, да шампанским своим наливается. Была ведь та девица, в академии, которой он ещё возлюбленного угрохал. Подождал бы с полгодика, пока у неё отболит, да попытался. Но куда там! Через два месяца уже о ней и не вспомнил. Такой вот гадостный человек: есть не хочет, но понадкусывает, чтобы никому не досталось.

Килька установил статую под деревом, отошёл к дому и придирчивым взглядом осмотрел результат трудов. Что-то не понравилось. Вернулся и подвинул пьедестал, сделав расположение более непринуждённым с одной стороны, а с другой, более открытым взору владельца дома.

— Вот и эрл такой же, как мой хозяин. Зачем жену голой на улицу гнать? Все подданные ведь потом пальцем у виска крутить будут. Не понимал… И этот не понимает. Может, и к лучшему, что не женился. Этот и родного сына из дома бы выгнал, когда тот поперёк его слова поступит…

— Килька! — донеслось с балкона. — Где моё шампанское!

— А то сам не знаешь, где… Взял бы да налил, руки бы не отсохли.

Буркнув себе под нос такое, Килька исчез и миг спустя появился на балконе рядом с Зиновьевым.

— Прошу вас…

— Наконец-то! — Зиновьев выдернул бокал у него из руки, глотнул и, чмокнув губами, с улыбкой уставился на статую. — Красивая вещь. Наводит на мысль: а не собрать ли мне коллекцию скульптур?

— Наворовать скульптур?

— Сколько раз тебе говорить, дурак: я не нищий! Не надо ничего воровать. Куплю! Всё куплю!

Фиолетовая птица сорвалась с ветки и улетела.

Этой же ночью в доме Зиновьева начало происходить нечто странное. Эмиль Германович проснулся около трёх часов и прислушался. Нет, это не отголоски приятного сновидения. Из раскрытого окна доносился как будто бы тихий мелодичный девичий смех, сопровождаемый нежным бряцаньем металлических сочленений сбруи.

— Что ещё за новости? — буркнул Зиновьев. — Килька! Разберись!

— С чем разобраться, хозяин? — появился рядом с постелью верный фамильяр.

— Не слышишь, что ли? Во дворе кто-то лапсердачит.

Если бы Зиновьев знал, что слово это, распространившееся по всему Белодолску и даже ушедшее за его пределы, выдумано мною, он бы скорее вырвал себе язык, чем произнёс его хоть раз. Но он этого не знал.

Килька исчез, но почти тотчас же вернулся.

— Никого нет во дворе, хозяин. Только статуя пропала.

— Что-о-о⁈ — подскочил Зиновьев и, на ходу закутываясь в халат, бросился в соседнее помещение, к балкону, чтобы самолично убедиться в факте пропажи.

Луна светила на двор, засаженный зелёной травой. Под деревом виднелся прямоугольник, оставленный пьедесталом.

— Вот оно что! — заорал Зиновьев. — Вот что задумал этот подлец! Подарить мне статую, затем украсть её и обвинить меня в пренебрежении подарками и разжигании вражды! Килька! Бумагу!

— Вот, хозяин. Судно тоже принёс.

— Не эту, дурак! Мою бумагу, для магии! И — перо! А ну, стой.

Килька с рулоном туалетной бумаги и больничной уткой послушно замер.

— Эт-то ещё что за новости?.. — пробормотал Зиновьев.

Зиновьев перегнулся через перила балкона, вглядываясь во что-то, взгляду Кильки недоступное.

— Девушка, почему… почему вы в таком виде? Что смешного в моих словах⁈ Я… Сейчас спущусь.

Килька стоял. Он видел со своего места как хозяин выскочил во двор и начал хохоча бегать туда-сюда. Зиновьев завернул за угол дома, а вскоре появился из-за другого угла, уже без халата и совершенно счастливый.

С выражением огромной тоски посмотрел Килька на дерево, в ветвях которого пряталась фиолетовая птица.

Глава 68

Килькин дьявольский ум

В этот день мне нужно было принять последний экзамен, после чего я мог с чистой совестью перестать посещать академию аж до самого сентября. Я пришёл на службу, заглянул в кабинет, чтобы быстренько выпить чашку кофию из подаренного Танькой кофейника, но вынужден был задержаться.

— Александр Николаевич, как вы это делаете? — спросил грустный Килька, сидящий на диване.

— И вам доброго утра.

— Кому доброе. А кто-то нагишом на бронзовой статуе проснулся.

— Я бы сосредоточился на позитиве: проснулся ведь. А кто?

— Да что вы всё вокруг да около… Неужели не жалко больного человека? Поморозился весь, голый ведь сидел, ещё и прижался к этой, Богдане…

— Годиве.

— Какая разница.

— Если что, у меня есть друг, Леонид, который может вылечить неприятные последствия…

— Не пойдёт он к вашему Леониду.

— Беда…

— Как вы такое устроили⁈ Нет ведь там никакой магии! Я эту статую чуть не облизал всю!

— До или после того как на ней сидел голый Зиновьев?

— И до, и после. Я его защищать должен! А от чего — непонятно.

— Мой вам глубочайший совет: защищайте от алкоголизма. Алкоголь — зло.

— Как будто бы я сам не знаю! И это всё, что вы можете сказать⁈

— Всё.

— Понимаю вас, Александр Николаевич. Дорого бы я дал, чтобы оказаться в вашей команде, но — увы! — силы несоизмеримо сильнее нас рассудили иначе.

В словах Кильки было столько боли, что этим же вечером я, празднуя со стаканом компота (Танька внезапно очнулась и сварила компот в честь окончания учебного года), закрутил на столе торрель.

— Чужого фамильяра можно привязать к себе?

— Ganz.