Василий Криптонов – Цари земные (страница 18)
— Она опять краснеет… — с оттенком безысходности сказал отец. — Я завтра же займусь переводом.
— Ты не посмеешь, папа! — Елена захлопнула пудреницу и устремила гневный взгляд на отца.
— Я? Не посмею⁈ — Отец расхохотался.
— Не посмеешь! Потому что я совершеннолетняя, и ты не имеешь никакого права решать за меня, где мне учиться.
— Может, конечно, и так, но плачу за твоё обучение пока что я. Могу перестать.
— И ославить себя на весь Белодолск?
Отец мигом помрачнел.
— Что ты себе позволяешь, дочь? Из-за какого-то оборванца из глуши готова плюнуть в лица своих родителей?
— Он не оборванец! И никому я не плюю в лица. Вам следует понять, что сфера моих сердечных дел касается первым и главным образом меня и господина Четвергова! Теперь, после ваших ужасных слов, это уже просто вопрос принципа!
К счастью, в этот момент карета остановилась, и кучер сообщил, что приехали.
— Дома поговорим, — проскрипел сквозь зубы отец. А мама только покачала головой с таким видом, будто дочь её разочаровала совершенно.
Обед проходил в совершенно скучной обстановке. За огромным столом на расстоянии полёта футбольного мяча друг от друга сидели господин Зиновьев, Елена и её родители. Мужчины вели оживлённый разговор об акциях и перспективах развития города, края, страны, мира. Мама время от времени хвалила мастерство кухарки. Зиновьев услужливо пояснял, как именно на стол попали экзотические морепродукты (Килька наловил).
У Елены совершенно не было аппетита, поэтому она вскоре встала, извинилась и вышла из столовой. Был лишь один плюс в этой отвратительной ссоре с родителями. Воробьёва до такой степени разозлилась, что уже даже не испытывала никакого страха по поводу своей миссии.
Она шла, бросая по сторонам быстрые взгляды. Оказавшись в уборной, сунула руку за пояс, которым было утянуто платье на талии, и достала оттуда компас.
Стрелка вертелась с неравномерной скоростью. Подумав, Воробьёва развернула его в другую плоскость, и стрелка ожидаемо указала наверх, чуть подрагивая.
— Ну и ладно, — буркнула себе под нос Елена. — Пойду и посмотрю. Скажу, что-то померещилось. Что они мне сделают?
Шпионажа Кильки она не боялась. Диль, спрятанная в медальоне, смогла бы почувствовать его присутствие и дать сигнал. Мы опытным путём выяснили, что Диль изнутри может повышать или понижать температуру амулета. Сейчас температура была равна температуре тела.
Спрятав компас, Елена покинула уборную и по лестнице, пижонисто застеленной алой ковровой дорожкой, поднялась на второй этаж. Бо́льшую его часть занимало пустое пространство. Зиновьев, по свидетельству Диль, имел обыкновение по утрам ходить по этому пространству взад-вперёд с бокалом шампанского и генерировать наполеоновские планы по захвату мира. Спальня, библиотека и ещё какая-то лабуда начинались за дверью, которая была закрыта на замок.
Елена вновь достала компас. Стрелка уверенно указала на притаившуюся за тюлевой занавеской балконную дверь.
Хмыкнув, Елена откинула задвижку и вышла на свежий воздух.
Чемодан стоял здесь.
Как и любой русский человек, Зиновьев был склонен к тому, чтобы выносить ставшие ненужными вещи на балкон. Вид вещей зависит от уровня и стиля жизни. У кого-то это старый холодильник, треснувший сноуборд, ящик с игрушками, оставшимися от выросших детей. У кого-то — чемодан с золотом.
Диль трижды разогрела и остудила медальон, подав условный сигнал: «Вижу, готово, можно уходить».
Елена немного поколебалась. Как она объясняла впоследствии, в её растерзанной душе некоторое время пребывало желание спереть из чемодана один слиточек. Не корысти ради, а токмо ради научных целей.
И тут произошло событие просто неслыханное, вопиющее и невероятное. Зиновьев появился вовремя и, вполне возможно, спас жизнь незадачливой студентке.
— Я был обеспокоен вашим длительным отсутствием, госпожа Воробьёва, и решил, что вы заблудились, — сказал он, выходя на балкон.
Врал безбожно. Воробьёва и пяти минут не отсутствовала. Уж к возрасту пятьдесят с плюсом невозможно не знать, что беспокоиться об ушедшей в туалет даме надо начинать не раньше, чем через минут двадцать. Через полчаса — идти искать. Скорее всего, в доме были установлены какие-либо магические средства оповещения.
— Прошу простить, мне хотелось подышать свежим воздухом, а выходить на улицу я посчитала странным и неуместным, — сказала Елена, которая за сегодняшний день прокачала умение врать до таких высот, что смогла бы, наверное, обмануть самого дьявола своим небрежным тоном, в который подпустила ровно те нотки, которые, по её мнению, были там нужны. И Зиновьев их разгадал.
— Семейные неурядицы? — спросил он, встав рядом.
— Чистая ерунда, однако настроение было испорчено. Прошу, не принимайте на свой счёт. Я сейчас вернусь за стол и буду вести себя как ни в чём не бывало.
— Нисколько в вас не сомневаюсь. Однако меня привело к вам не только беспокойство. Я хотел кое-что сказать.
— Что же? — недоуменно вскинула брови Воробьёва.
— Это… Это будет тяжёлый разговор. Не хотите ли шампанского?
— Нет, благодарю.
— Килька! Бокал шампанского мне.
На балконе появился фамильяр без бокала и грустно посмотрел на Зиновьева.
— Вы уверены, хозяин? С утра накидываться изволите, а врач же ясно говорил…
Зиновьев побагровел, глаза полезли на лоб.
— Ты! Да как ты смеешь обсуждать мои приказания⁈
Килька исчез и миг спустя появился с бокалом. Зиновьев буквально вырвал его из руки фамильяра, чудом умудрившись не расплескать. И пригубил с видом знатока. Килька молча исчез, видимо, окончательно умыв руки по поводу здоровья своего хозяина.
— Я хотел поговорить о господине Соровском. — Как и всякий алкаш, Зиновьев, едва коснувшись любимого пойла, сразу же обретал чудесным образом полнейшее успокоение. — В последнее время я вёл некоторое расследование… Понимаете, мне не давал покоя образ этого человека. Слишком хорошего и благородного для нашего века, как будто бы совершенно безупречного. Я давно живу на свете и, признаться, не верю в бескорыстие, в честность…
— Но ведь вы же сами именно такой, — выдала окончательно осмелевшая Воробьёва. — Честный, бескорыстный…
— Увы, госпожа Воробьёва, увы. Я — самый эгоистичный человек из всех, кого вы встречали. Всё, что меня интересует, это преклонение и восхищение. Ради них я и занимаюсь тем, что вы все считаете бескорыстным. И я этого особенно не скрываю… В отличие от господина Соровского. Одним словом, я заподозрил, что с ним не всё чисто, и начал исследовать вопрос. То, что мне открылось, ужаснуло меня.
Ужаснувшийся Зиновьев глотнул шампанского, чтобы хоть как-то себя подбодрить. После чего укрепившимся голосом продолжил:
— Для начала: откуда он родом? Разорённая, нищая, спивающаяся деревушка Бирюлька. Можете вы представить, чтобы такой человек, каким мы все знаем Соровского, допустил бы столь сильный упадок своей деревни? А он допустил. И закончилось всё расселением деревни. Соровский же перебрался в город.
— Но ведь Источник…
— Да-да, но Источник не имеет сейчас к делу никакого отношения. Внимайте дальше. Прибыв в Белодолск, Соровский останавливается у дальнего родственника, и тут внезапно выясняется, что он, оказывается, учёный. Что у него есть диссертация о магии мельчайших частиц. О магии, которая, по чудесному совпадению, находится на высокой позиции в списке приоритетов нашего государства. Спрашивается, откуда об этом узнать человеку из деревни, в которой нет ровным счётом никакого общества, кроме спившихся крестьян, вряд ли умеющих читать? Как, откуда он взял материалы для своей научной деятельности?
— Он мог ездить в библиотеку…
— Но он не ездил. Я не поленился и проверил.
Зиновьев не поленился заставить Кильку проверить формуляры библиотеки.
— Соровский никогда, ни разу не выезжал из своей деревни! Больше того. Он никогда и не жил.
— Что, простите⁈
— Александр Николаевич Соровский умер во младенчестве около тридцати лет назад. Вскоре после чего скончалась его мать, а отец упился до смерти в течение ещё пяти лет. — Зиновьев, иллюстрируя свои тезисы, вновь отпил из бокала. — Бирюльчане увидели известного нам Александра Николаевича в первый раз тогда, когда он приехал спасать их от Источника.
— Ч-что вы хотите сказать?..
— Зато многие из них помнят, как некая тёмная личность, скрывающая лицо, ходила по деревне, раздавала бутылки с непотребными напитками и настоятельно просила запомнить, что господин Соровский тихо и спокойно здесь жил всегда.
Воробьёва поёжилась. Она уже вдосталь надышалась свежим воздухом, ей сделалось зябко, и она очень хотела вернуться в тепло. Ещё лучше — домой. Совсем уж в идеале — в общежитие.
— Оставим Бирюльку. Что делает господин Соровский, обосновавшись в Белодолске? Молодой учёный, фактически вернувший миру давно забытую, но остро необходимую дисциплину, делающую возможным прогресс в мире, который ставит всё на магию! Можно было ждать от него дальнейшей исследовательской деятельности. Гранты, статьи, конференции, симпозиумы… На худой конец он мог почить на лаврах. Но Соровский устраивается работать учителем за какие-то смешные деньги. Преподавать эту самую дисциплину.
— Он просто нетщеславен и поверяет практикой теорию, — пробормотала Воробьёва.
— Не прошло и года, — продолжал Зиновьев, — как господин Соровский вступает в брак со студенткой. Которая ради этого брака экстерном заканчивает академию. Что же это за студентка? Ах, удивительное стечение обстоятельств: она дочка ректора! Как же удобно!