Василий Криптонов – Короли вкуса (страница 52)
— Я должен был догадаться.
Саша скептически приподнял бровь:
— О косметической операции?
— О том, что Вероника встречается не с Измайловой. Она сказала мне, что это так, и я строил предположения исходя из того, что это так. Хотя факты противоречили.
— Какие факты?
— Отравление. Веронику отравили через питье, верно?
— Ну.
— Она ничего не стала бы пить из рук человека, которого считала убийцей. Который уже отравил двоих. А от женщины, с которой встречалась, Вероника ничего подобного не ждала, понимаешь? Я должен был догадаться, что это не Измайлова.
— А кто же тогда?
Тимофей развел руками.
— С ней была какая-то баба, — задумчиво произнес Тимофей. — Это она. Какая-то баба. Она.
Он распечатал привезенную курьером упаковку гофрированного картона, вытащил первый лист, прислонил к стене и, вооружившись маркером, написал крупным размашистым почерком:
«Какая-то баба = Это она».
Ниже, столбиком — имена:
«Агния,
Сабина».
Задумался на минуту и решительно перечеркнул крест-накрест сначала первое, потом — второе имя. Пробормотал:
— Cherchez la femme, — и недрогнувшей рукой написал ниже:
«Вероника».
Если подумать — идеальный кандидат. Сама неоднократно признавалась в нелюбви к Ильичеву. В день убийства внезапно пришла на съемки неинтересной для нее программы. Первой констатировала смерть Ильичева.
Далее — симуляция расследования. Убийство Загорцева. И, наконец, мастерская симуляция покушения на свою особу. Концы в воду. Кто заподозрит Веронику, если ее саму чуть не отравили?
Ключевое слово — «чуть».
Загорцев, съев кусочек пирожного, упал замертво. Мать Полины — тоже. А Вероника дождалась скорой и до сих пор находится пусть в тяжелом, но — стабильном состоянии. Рискованная игра…
Однако если ведешь такую игру, то на кону должны быть серьезные ставки. Убить Ильичева просто потому, что он — часть порочной системы шоу-бизнеса? Это не свойственно нормальным людям. Психопатам — да.
— Но еще одного психопата рядом с собой я бы заметил, — пробормотал Тимофей, постукивая по картону тупым концом маркера.
Раньше он делал все эти выкладки в разных программах на компьютере. Но после того письма компьютер превратился в запретную зону. В собственной квартире Тимофей чувствовал себя даже не гостем, а бедным родственником, принятым на постой из жалости и вынужденным ютиться в углу. Даже гамак внезапно оказался вне досягаемости — ведь он висел так, чтобы из него было удобно смотреть на мониторы.
А Тимофей не хотел смотреть на мониторы. Не сейчас. Не тогда, когда нужно сосредоточиться.
Собраться.
Веронику чуть не убили. Вероника — друг. Даже больше, чем друг. И поэтому…
— И поэтому я внес ее в список подозреваемых, — вслух закончил Тимофей. — «Бесчувственный чурбан». «Как инопланетянин»…
Эти слова вновь прилетели из далекого прошлого, из далекой страны. Тимофей легонько тряхнул головой, чтобы отвлечься.
Хватит!
Если всерьез рассматривать Веронику как подозреваемую, то насчет предсмертных слов Загорцева ей верить нельзя. Остаются ненадежные свидетельства мамочек из Нескучного сада, которые утверждали, что с Вероникой была женщина. Сообщница или убийца?
— Чушь, — резюмировал Тимофей и вычеркнул Веронику.
Если уж она хотела навести его на ложный след, то додумалась бы сказать, будто Загорцев прошептал: «Это он!» или даже «Это они!» Любую ерунду, которая не имела бы ничего общего с правдой.
Крест на имени Вероники получился неровным. Как будто рука тряслась. Впрочем, она, наверное, и правда тряслась.
Почему? Потому что логики в этом решении было едва ли пятьдесят процентов. Чем же заполнено остальное? Эмоциями, чувствами?
Вся эта дрянь лежала в позабытом колодце, под каменной плитой. И вот теперь плита дала трещину. И рука задрожала…
Так!
Тимофей снова с усилием вернул себя к насущному делу. Подозреваемых — ноль. Но если есть «это она» и «какая-то баба», то список тех, кого имеет смысл подозревать, сокращается приблизительно вдвое.
Слабое утешение.
Телефонный звонок заставил Тимофея вздрогнуть. Он взглянул на экран в состоянии, близком к панике. Но этот номер был забит в память, и над цифрами высвечивалось успокаивающее, спасительное имя: Полина.
Тимофей перевел дух. Отметил про себя, что, наверное, впервые радуется звонку незнакомого человека. Во всяком случае, с Полиной будет проще, чем… Чем с женщиной, которая может однажды, устав отправлять ему письма, позвонить на этот номер.
Тимофей поднес телефон к уху и едва ли не с нежностью написал на картонке:
«Полина».
59
— Слушаю, — сказал Тимофей.
— Э-э… Здравствуйте, — запинаясь, произнесла Полина. — Я…
— Я знаю, кто вы.
Тимофей будто со стороны услышал свой холодный и отстраненный голос. И услышанное ему не понравилось. Он нахмурился, постучал по имени на картонке и добавил:
— Полина.
Постарался смягчить тон, но получилась опять какая-то ерунда. С придыханием и чуть ли не заискивающе.
— Что? — не поняла она.
Ничего. Тренируюсь разговаривать с людьми. Поскольку таких тренажеров я в интернете не нашел — использую живых особей.
— Я слушаю тебя, Полина.
Нет, кажется, так люди тоже не говорят… Может быть, так бы говорил с девочкой психиатр.
Тимофей потер лоб и поморщился. Голова начинала болеть. Наверное, ему просто не дано всего этого освоить. Как слепому не объяснить, как выглядит красный цвет, так и ему…
Если только не сбросить окончательно ту крышку с колодца.
— Я не помешала?
— Нет.
— Просто хотела сказать, что мне только что звонила Софья. Директор студии согласился на… все. Но при одном условии.
— Он хочет сделать шоу с твоим участием, — меланхолично сказал Тимофей, сверля взглядом имя на картонке.
— Откуда вы знаете? — ахнула Полина.
— Предсказуемо. Я не стал говорить сразу, что все упрется именно в это. Ты согласишься.
Тимофей отметил, что забыл поставить вопросительный знак в конце предложения. В этом плане родной язык его не устраивал категорически. Разница между вопросом и утверждением часто ограничивалась одной лишь интонацией. А интонации сильно зависели от эмоций.